Глава 81 — Имя чёрного (10).

Абигейл стало неловко от собственной жалкой уловки. Надо же было начать с вечного: «Это не со мной, это с моей подругой»… Глупее не придумаешь.

Неужели из-за Сабелиана она совсем разучилась соображать? Из всех возможных отговорок выбрала самую глупую, да ещё и опозорилась перед собственной дочерью. Впрочем, Бланш, кажется, ничего не заподозрила. Может, всё обойдётся.

— Понятно. Наверное, ваша подруга очень переживает. Иначе вы бы так за неё не волновались, мама.

— Ничего, она сама разберётся.

Абигейл уже успела мысленно перевести дух, когда вмешался Веритэ.

— Точно подруга? У тебя же друзей нет.

— Есть у меня друзья на родине! Мне письмо пришло!

— Вот как?

Абигейл вскочила и возмущённо уставилась на зеркало. Веритэ ответил ей таким взглядом, будто не поверил ни единому слову.

Он не забыл, как однажды она обронила: «Да с какой стати такой человек, как Сабелиан, полюбит меня?» Потом Веритэ несколько раз пытался осторожно завести об этом разговор, но Абигейл всякий раз уходила от ответа. Другого случая могло и не представиться.

— Ладно. Тогда расскажи про подругу.

— Что?

— Она решила, будто кому-то нравится, но думает, что ошиблась. Почему? Мне правда интересно. Тебе ведь тоже, Бланш?

Веритэ изобразил детскую невинность так старательно, словно понятия не имел, о ком идёт речь. Бланш согласно кивнула.

— Да. Почему она решила, что ошибается? Может быть, тот человек и правда её любит.

Абигейл тихо вздохнула и ответила с нарочитым равнодушием, будто обсуждала совершенно постороннюю женщину:

— Вряд ли. Я немного знаю того мужчину. Его не интересуют отношения.

Хотелось поскорее закрыть эту тему, пока Бланш тоже не догадалась. Но Веритэ уже буравил её взглядом из зеркала.

— Раньше не интересовали, а теперь могли заинтересовать. Вдруг ей не показалось? Вдруг он действительно её любит?

Веритэ уже говорил нечто подобное: уверял, что Сабелиан, похоже, влюбился в Абигейл. Тогда она только посмеялась. Сейчас ответила так же:

— Нет. Этого не может быть.

— Раз уж она вообще решила, что нравится ему, значит, он как-то показывал своё расположение?

— Показывал. Но это не любовь.

— Откуда ты знаешь?

Но откуда ей было знать? Сабелиан не любил женщин. А даже если бы любил…

— Потому что эту женщину не за что любить.

Ложь у Абигейл всегда выходила скверно, и наружу снова просочилась правда. Веритэ будто получил пощёчину, но почти сразу взял себя в руки.

— Почему это её не за что любить?

— Потому что…

Повисла долгая, тяжёлая тишина. Абигейл сама не могла толком разобраться в своих чувствах. Пальцы судорожно сжали простыню.

— Потому что раньше она была очень некрасивой.

Она знала это с детства. Знала, что уродлива, и знала, что любовь дурнушки смешит окружающих.

И всё же однажды не выдержала и призналась. Парень сначала остолбенел, потом ухмыльнулся и бросил:

— Да кто на такую рожу и тушу позарится?

Вот и весь ответ: её лицо и тело, собственная плоть и кровь стали готовой причиной, по которой её нельзя любить.

Веритэ замолчал и долго всматривался в лицо Абигейл, словно искал на нём следы той, прежней жизни.

— Но если раньше она была некрасивой, а сейчас стала красавицей, то в чём проблема?

— В том, что старые слова никуда не делись.

Такие слова не исчезают. Год за годом они пускают корни и врастают в душу так глубоко, что вырвать их можно лишь вместе с мясом.

Даже получив лицо Абигейл, она сохранила эти корни. Стоило отойти от зеркала — и собственная красота переставала быть для неё реальностью.

— Вот и вся история. Она пока думает, как поступить. Наверное, сама справится.

Абигейл улыбнулась бесцветной, безупречно привычной улыбкой. Так улыбаются, рассказывая о чужой беде, которая тебя совершенно не касается.

Веритэ не нашёлся с ответом. Бланш тоже помрачнела.

— Мама, а что вы сказали своей подруге?

— Что?

— Когда она сказала, что её не за что любить…

Глядя в ясное лицо Бланш, Абигейл не смогла отделаться пустыми словами. В полутёмной спальне тихо мерцало зеркало.

— Мне хотелось бы сказать ей, что это неправда. Что она достойна любви. Но, если честно, я не знаю.

Что говорят человеку, который чувствует то же самое? Утешить его словами о том, что внешность не главное? Абигейл слишком хорошо знала цену этой раны.

— Мне кажется безответственным обещать, что всё будет хорошо, и советовать ей поверить в себя. Мир бывает жестоким. А когда начинаешь надеяться и снова получаешь удар, это страшно больно.

Ложная надежда только прибавляет шрамов. Что, если она вообразит, будто Сабелиан любит её, и признается ему? Что, если он отвергнет её? Посмотрит с тем же презрением, что и остальные?

Лучше прожить без любви. Отказаться от своих желаний и вырвать их из сердца она умела давно.

— В общем, ничего особенного. Обычная история. Лучше расскажи, как у тебя дела, Бланш.

Она уже собиралась сменить тему, но Бланш придвинулась и молча крепко обняла её. Маленькие руки едва заметно дрожали.

— Бланш? Что случилось?

— Ничего… Просто мне жаль вашу подругу, а обнять её я не могу. И почему-то очень захотелось обнять вас.

Бланш не знала, что сказать. Ей было тревожно и за незнакомую подругу, и за саму Абигейл. Пока мама говорила, в её фиолетовых глазах стоял страх.

Чего она боялась, Бланш не понимала. Даже если бы поняла, нужных слов всё равно не нашлось бы. К чужой боли нельзя бездумно прибавлять собственные рассуждения: даже утешение порой ранит. Поэтому Бланш могла предложить только молчание и объятие.

И Абигейл была благодарна именно за это. Бланш и Веритэ не стали повторять: «Но внешность ведь не главное». Она слышала подобное много раз и ни разу не сумела по-настоящему поверить.

Если внешность не главное, почему ей так больно? Почему люди ведут себя так, будто важнее ничего нет?

Молчаливое тепло оказалось честнее любых речей. Абигейл крепче прижала к себе Бланш.

— Спасибо. Думаю, моя подруга тоже была бы тебе благодарна.

* * *

Рабочий стол утонул в беспорядке. Среди бумаги, карандашей и эскизов лежали образцы тканей.

Я машинально перебирала лоскуты, потом отшвырнула очередной. Сосредоточиться не получалось.

«И какого чёрта я вчера разоткровенничалась?» Мы сидели с Бланш и Веритэ, разговаривали — и я сама не заметила, как вывалила им всё, что годами прятала даже от себя.

Конечно, я прикрылась выдуманной подругой, но Веритэ наверняка всё понял. От одного воспоминания хотелось провалиться сквозь пол. Почему я до сих пор не могу забыть свои комплексы? Мне ведь больше незачем жить с ними.

Я покосилась на настольное зеркало. Оттуда смотрела красавица, в которой не осталось ни одной черты прежней Пэкхап. Возможно, я и правда зря мучаюсь. Некрасивая Пэкхап умерла. Теперь внешность не должна меня пугать. Значит, и Сабелиан теоретически может мной заинтересоваться: лицо Абигейл безупречно.

Я невесело усмехнулась. Будь одной красоты достаточно, Сабелиан не обращался бы с прежней Абигейл так холодно.

То, что внешность для него почти ничего не значила, одновременно успокаивало и пугало. Если красотой его не завоевать, тогда чем?

«Хватит. Я и так теперь красавица. Работай, дура».

Я подняла чёрный лоскут — один из образцов для костюма Рейвена. Общаться с ним стало неприятно, но обещание есть обещание. Я согласилась помочь советом и собиралась сдержать слово.

Какой материал выбрать? Разложенные на столе ткани напоминали рваное ночное небо: множество оттенков чёрного, едва отличимых друг от друга.

Я вспомнила разговор с Рейвеном. Когда он спросил, какой цвет ему подходит, в голову сразу пришёл Vantablack — самый чёрный материал в мире.

Обычная чёрная поверхность кажется чёрной, потому что поглощает свет, но полностью поглотить его не может. Поэтому на ней всё равно видны складки и тени. Vantablack поглощает почти весь свет — до 99,96 процента. Говорят, даже луч лазерной указки на нём почти пропадает.

Таким мне и виделся Рейвен: чем-то чёрным, бездонным, способным пожрать даже свет.

Я задумчиво тёрла ткань между пальцами, когда в дверь постучали.

Тук-тук

— Биби, вы заняты?

Это был Сабель. Я слышала его голос только вчера, но почему-то показалось, что прошла целая вечность. К счастью, за сутки сердце успело угомониться и перестало колотиться из-за собственных глупых надежд. Я вышла к нему.

— Ваше Величество, как вы… Боже, что с вашим лицом?!

За один день он заметно осунулся. Под глазами залегли тени, щёки будто запали.

— Вы больны? Вам плохо?

— Нет. Просто прошлой ночью я почти не спал.

Говорил он, как всегда, спокойно, но это ничего не объясняло. Неужели одна бессонная ночь способна так изуродовать человека? Он выглядел так, словно перенёс тяжёлую болезнь.