Глава 758 — Новый день (1)
Под падающим с неба снегом.
Кроссроуд давно не видел такой оживлённой суеты. Даже не верилось, что всего несколько дней назад здесь насмерть бились с чудовищами.
Горожане вернулись из эвакуации, и по всему городу поднимались мутные клубы пара: всюду готовили еду.
Люди из разных стран выставили свои традиционные новогодние блюда и угощали друг друга. Словно наперегонки доказывая, чья кухня лучше, они едва ли не силой совали гостям тарелки.
Вообще-то в Кроссроуде никогда не было обычая праздновать Новый год.
Просто на втором году у нас не вышло устроить осенний праздник, и вместо него первого января мы скромно собрались: поделились едой, расставили несколько лотков...
Народу понравилось. К тому же всем явно требовалось перевести дух. Так что с этого года мы превратили это в официальное городское мероприятие.
Строго говоря, сегодня был не праздник. Просто день, когда все вместе ели, заходили в храм помолиться и мирно радовались.
«Да и что такое праздник?.. Если всем весело, значит, праздник и есть».
За год Фронт защиты мира разросся, и теперь блюдами делились люди из куда большего числа стран.
Правда, почему-то эта мирная раздача еды уже успела превратиться в межгосударственный фуд-файт: кто больше продаст, чья кухня окажется вкуснее... В общем, всё катилось по сценарию какой-то кулинарной манхвы. Серенада? Это твоих рук дело?
Но среди множества стран в этом году не было видно Герцогства Брингер.
— ...
Перед глазами вдруг всплыло то, что было два года назад.
Даск Брингер у большого котла, где мясное рагу лилось поверх печёных овощей.
Улыбающееся лицо драконьей леди, которая несла какую-то чепуху: мол, главное в овощах — правильно поймать жар, вот она и подрумянила их собственным дыханием.
Я снова и снова поднимал голову, оглядываясь по сторонам.
— ...
Люди, которых я видел на Новый год первого года. Люди, которых я видел на Новый год второго года. Сегодня их здесь не было.
На миг мне почудилось, будто по новогодним улицам скользнули тени исчезнувших.
Я закрыл глаза, открыл — и тени растаяли. Остались только смех и весёлые голоса людей с тарелками в руках.
Пока я, словно оглушённый, взглядом искал следы тех, кого больше не было рядом, чей-то голос вывел меня из оцепенения.
— А всё-таки наши манду Кленовых Волков лучше всех, разве нет? Вот это вкус — нёбо лоскутами сходит!
Куилан широко ухмыльнулся, вынимая из печи свежую порцию манду.
Те самые манду племени Кленовых Волков: если проглотить их обжигающе горячими, весь год будет удачным.
Разумеется, как и в прошлом году, я терпеть не мог, когда у меня сходило нёбо, поэтому просто принял тарелку и оставил её на столе остывать.
Сидел я сейчас у лотка племени Кленовых Волков.
В прошлом году это место пользовалось бешеной популярностью, и теперь вокруг снова толпились посетители. Я занял лучшее место — прямо возле печи, где Куилан готовил манду, — и наблюдал.
— Значит, это и есть последний мир перед бурей, командир?
Куилан подправил огонь в печи и вытер пот со лба.
— Последняя передышка перед последним рывком, верно?
— ...
Я тихо усмехнулся.
— Для человека, который это понимает, ты говоришь совсем без страха, Куилан.
— Да испытания до сих пор были такие лютые, что мы уже ко всему как-то попривыкли... Расслабляться, конечно, нельзя, но, если честно, теперь чувство такое: ну давайте, что ли, валите на нас чем хотите. Мы всё равно всё разнесём.
Куилан с глухим стуком ударил кулаком о кулак.
Я улыбнулся, потянулся к своей манду... и так же тихо отдёрнул руку. До сих пор горячая. Уф.
«Куилан прав».
Сейчас — последняя тишина перед финальной серией из пяти боёв.
Когда этот мирный промежуток закончится и мы завершим последнюю подготовку, на нас без передышки обрушатся стадии — с сорок шестой по пятидесятую.
Горожанам, которые только-только вернулись, снова придётся уходить в эвакуацию. А мы на исходе зимы будем цепляться за жизнь в новых жестоких боях.
— Но ведь если мы победим и это, всё правда закончится, разве нет?
Куилан ухмыльнулся и положил мне на тарелку ещё одну манду. Эй, я эту-то остужаю, а он мне ещё один огненный шар подкинул!
— Если думать так, оно даже проще становится.
— ...
— Если это испытание — последний холм, который нам осталось перевалить... то я, пожалуй, даже рад. Нужно только ещё немного поднажать.
Так тоже можно на это смотреть?
Ещё два месяца. Всего два месяца боёв — и конец...
«Я...»
Я зажмурился, словно пытаясь снова отыскать тени тех, кто уже не вернётся, а потом открыл глаза.
«Я правда веду их к этому концу?»
Всех этих людей. В верную сторону...
В этот момент к лотку Куилана гурьбой подошли люди из храма и ветераны из старых казарм. Я помахал Торкелю, который шёл впереди.
— Торкель!
— О, Ваше Высочество! С Новым годом, счастья вам.
— И тебе счастья. Манду будешь?
Из двух манду на моей тарелке я незаметно протянул Торкелю ту, что только что вынули из печи и которая пылала, как огонь. Торкель не стал отказываться и отправил её в рот целиком.
— Ого. Не горячо?
Я удивлённо уставился на Торкеля: на лице у него не дрогнул ни один мускул. Он невозмутимо ответил:
— Кофечно. Фовершенно нормально.
— Слушай, у тебя ведь всё нёбо сгорело, да?..
Похоже, даже лучший танк фронта бессилен, когда речь идёт о полости рта...
Мы обменялись новогодними приветствиями, поговорили о том о сём, и тут я заметил, что среди ветеранов кое-кого не хватает.
С Рыцарями Славы всё понятно, но рядом с ветеранами всегда был ещё один человек... и с Торкелем он держался особенно близко. Чейн.
— А где Чейн?
— Позавчера срочно уехал.
Торкель улыбнулся под шлемом.
— Они переписывались с дочерью... и, к счастью, она ответила не холодно. Так что он вернулся домой. Хотел попасть туда в первый день нового года — вот и сорвался в дорогу.
— Вот как.
О положении Чейна я знал в общих чертах, поэтому невольно встревожился.
— Он ведь давно ушёл из дома. Жена, говорили, тоже зла на него до крайности. Всё будет нормально?
— Сегодня Новый год.
Раздавая тарелки с манду другим ветеранам, Торкель сказал это неожиданно мягко.
— В такой день людские сердца легче смягчаются.
— ...
— Мир может закончиться когда угодно. Значит, чем раньше помиришься... тем больше времени останется, чтобы любить друг друга.
Голос у Торкеля всё ещё был глуховатый, речь — неловкая, но говорил он теперь так, что иной краснобай позавидовал бы.
Да. Станет ли сегодняшний день последним первым января в этом мире — мы ещё не знали.
Я мысленно пожелал Чейну благополучно добраться до дома. Помириться с женой, попросить прощения у дочери и поцеловать в щёку внука.
...И, конечно.
Я знал и то, что человеческое сердце не всегда раскрывается так удобно.
— ...
Слушая наш разговор, Куилан на миг покосился на север города — туда, где стоял лагерь Королевства Ариан.
А потом с возгласом «Ух!» снова принялся печь манду.
Я невольно подумал о Куилане и Юн — об их связи, которая тянулась рядом, как две параллельные линии, и никак не сходилась, — затем наконец съел остывшую манду и перевёл взгляд на другую сторону города.
Пусть в этот Новый год у всех хватит великодушия коснуться чужого сердца бережно.
— М-м-м...
Эванджелин с мрачным видом шагала по улице лотков.
С неба валил снег, но день стоял мягкий. На улице, где кипели огромные котлы, от людей и горячей еды было даже чуть душно.
Вместе с другими героями из КроЖенГерНаёмКома Эванджелин уничтожала эту улицу... то есть чинно прогуливалась, отправляя в рот всё новые блюда, и всё никак не переставала хмуро мычать.
— М-м-м-м.
Герои, шедшие рядом, озадаченно переглянулись.
— Госпожа председатель сегодня что-то особенно озабочены.
— И правда. Обычно вы бы уже на пять мисок больше съели...
— Даже перед бесплатной едой такая подавленная.
— Что-то случилось, госпожа председатель?
— Да нет, так. Ничего серьёзного.
Ничего серьёзного — совершенно точно.
«Просто не идёт из головы!»
Свидание Лукаса и Гекаты!
Но, как прежде, тайком пойти за ними следом она уже не могла. На этот раз между этими двумя, похоже, должен был состояться действительно важный разговор.
«Но мне же интересно! Чем всё закончится?! С леди Гекатой ещё ладно, но что, чёрт побери, в голове у этого дядьки Лукаса?!»
Пока Эванджелин мучилась любопытством, её вдруг захлестнуло раздражение.
Да какое ей дело, что там будет с этим дядькой? Почему она уже давно одна обо всём этом переживает?
Ему-то всё равно, кто там признаётся ей в любви!
— Нет, если подумать, меня это бесит!
Почему только она будто в проигрыше?!
«Вот и я перестану обращать внимание! Живите как хотите, фыр!»
Разозлившись до предела, Эванджелин начала яростный мукбанг. Она один за другим сметала новогодние блюда с ближайших лотков, и перед её устрашающим напором герои КроЖенГерНаёмКома дружно зааплодировали.
— Вот так! Вот она, наша госпожа председатель!
— Ждём нового рекорда, госпожа председатель!
— Хе-хе, уничтожим это наглое мероприятие, посмевшее раздавать бесплатную еду!
— Кроссроуд... вы слишком недооценили величие той, кто станет вашей будущей правительницей...!
Под зловещий смех и восторженные крики товарищей Эванджелин бодро набивала круглый живот, когда вдруг...
— А.
— Ах...
Она и сама не заметила, как вышла на знакомую улицу кафетериев. Перед ней оказался ресторан кухни Нью-Терры, где члены КроЖенГерНаёмКома часто устраивали общие ужины.
А у входа, неловко встречая гостей, стоял тот самый официант — теперь уже совершенно знакомое лицо.
— Эм... здравствуйте, юная госпожа Эванджелин.
— А, это, кхм!
Эванджелин почему-то смутилась, отвела глаза и ответила:
— Здравствуйте. Господин официант.
...В воздухе повисло что-то подозрительное.
Официант смотрел на Эванджелин прямо, и в его взгляде сквозила какая-то решимость.
Члены КроЖенГерНаёмКома, которые трусцой следовали за Эванджелин и громили окрестные заведения, затаили дыхание. На миг у входа в ресторан воцарилась тишина, совершенно не похожая на новогоднюю.
— Мы не виделись с того боя. Вы не пострадали?
— Нет. Благодаря вам, юная госпожа... я цел.
Снова короткая тишина.
Эванджелин не знала, что делать с этой атмосферой, обернулась к своим и глазами попросила помощи, но те только прикрывали рты ладонями, злодейски улыбались и жевали попкорн. Ах вы ж!
— Ещё раз огромное вам спасибо. Вы спасли мне жизнь, юная госпожа.
— Да что вы... Как наследница маркграфского титула, я просто должна была...
Перед официантом, который низко опустил голову и бормотал слова благодарности, Эванджелин окончательно растерялась.
И тут он сказал:
— И ещё... Только поучаствовав в бою и столкнувшись с чудовищами лицом к лицу, я понял.
— А?
— Вы, юная госпожа, по-настоящему удивительный человек. А я... я не тот, кому место в таком мире.
Официант горько усмехнулся.
— Это не то место, куда можно выйти на одной юношеской браваде. Герои этого фронта ведут куда более тяжёлую, куда более жестокую борьбу, чем я воображал.
— ...
— Я... хотел показать вам, что мои чувства настоящие. Хотел доказать это, сам выступив против чудовищ. Но теперь понимаю, насколько это была нелепая и ребяческая мысль.
Официант глубоко поклонился.
— Я занёсся, поддался чувствам и поставил в неловкое положение вас и многих других. Простите меня... правда простите.
— Нет, ну не настолько же...
— Я собираюсь покинуть этот город.
Официант улыбнулся печально.
— Ничего не поделаешь, я трус. После того дня мне каждую ночь снятся чудовища.
— ...
— Даже издалека я буду молиться за вашу удачу в бою. И за удачу Кроссроуда.
Признав собственный стыд и слабость, официант словно чуть успокоился и поклонился ещё раз.
— Прошу, считайте, что того признания, которым я тогда вас смутил, не было. Простите, что доставил вам столько хлопот.
— ...
— Так... может, всё же поедите у нас?
Разумеется, есть они не стали.
КроЖенГерНаёмКом вместе с Эванджелин миновал кафетерий и направился на следующую улицу.
— ...Погодите.
Некоторое время Эванджелин брела вперёд как в тумане, а потом пробормотала — в отличие от официанта, с лицом совсем не умиротворённым:
— Это что... меня сейчас, случайно, бросили?
Она ведь вообще ничего не сделала, а он сам признался и сам же это признание забрал.
— Нет, погодите, официант, сволочь, стой там, это вообще как понимать...
Счёт: ноль признаний, один от ворот поворот.
Эванджелин, установив легендарный показатель, вцепилась пальцами в волосы и взвыла:
— Ува-а-а-а...!
— ...?
А в переулке напротив.
Лукас, сидевший в другом кафетерии рядом с Гекатой и державший в руках чашку кофе, покосился в сторону жуткого вопля.
— Это что, птеродактиль?