Глава 489 — Добыча, браслеты, подарки и еда

— Моя матушка, знаете ли, хотела отрезать мне член. Сказала: была бы у неё дочь — свела бы её с почётным героем.

Это с гордым видом заявил западник, чьё лицо украшал узор из листьев.

Та самая женщина, которая, едва очнулась после проклятия, в шутку пообещала отдать Энкриду дочь, оказалась его матерью.

Дочери у неё не было, вот она и решила оттяпать сыну то самое место — мужчина сказал это так смешно, что все расхохотались.

Энкрид тоже фыркнул: шутка застала его врасплох.

Впрочем, мужчина вовсе не пытался кого-то специально рассмешить, поэтому просто продолжил:

— У рыбы удачи есть особый запах. Есть породы велоптеров, которым он нравится. Иногда, когда кто-то пропадает или теряется, по этому запаху ведут поиски. Вот для такого её тоже используют.

Сушёная рыба, которую ему только что подарили, называлась рыбой удачи.

Её, конечно, можно было есть, но ещё она считалась неприкосновенным запасом — таким, который открывают только в самый последний миг. Что-то вроде амулета на удачу. Похоже на то, как люди носят с собой странный камешек и зовут его счастливым, только на Западе у названия «рыба удачи» была своя история.

— В старину многие пропадали на охоте, — сказал западник. — Тело потом найти было трудно, а без достойных похорон человек не мог попасть к Небесному богу. Поэтому поиски мёртвых становились важным делом.

И тогда тела находили по запаху этой рыбы удачи.

В наши дни люди пропадали уже не так часто.

Когда-то они жили врозь, разбросанные по разным местам. Так было тяжело, и некоторые стали селиться вместе. Они любили, рожали детей, заводили семьи; из таких семей выросли роды, а из родов — племена.

Так начался западный народ.

Не по мифам, а с точки зрения антрополога — именно так.

— Это подарок.

Сказав это, мужчина снова беззаботно улыбнулся.

В этой улыбке не было тени.

Он радовался, что может что-то отдать. Улыбался счастливо — так улыбаются, вручая подарок.

Энкрид принял тканевый мешочек.

Дунбакель рядом выпросила кусочек, попробовала и кивнула. Мол, вкусно.

— И зверолюдке по вкусу?

Мужчина расхохотался.

В его смехе больше не было ни мрака, ни тени.

И не только в его.

Из улыбок всех вокруг исчезла тень.

Той чёрной копоти, которую Энкрид видел в них по приезде, больше не осталось.

Раньше у всех, кроме детей, за улыбкой пряталась какая-то темнота. Теперь её не было.

Одного этого Энкриду хватало, чтобы стало хорошо. Ему невольно вспомнился город Оара.

И история, написанная над ним.

Город, где смеются дети. Место, где можно жить, как под солнцем, пробившимся сквозь рассеянные тучи.

Он снова посмотрел на то, что было перед глазами.

Люди. Дети. Смех. Подарки. Счастливое мгновение.

Пока он смотрел на настоящее, в памяти проходило прошлое.

— Зачем ты берёшься за меч?

— Почему ты заходишь так далеко?

— Глупость какая.

— Впервые вижу такого, как ты.

Одни осуждали, другие тревожились. Кто-то уговаривал, кто-то пытался остановить, кто-то смеялся.

Людей было много.

Лодочник был прав. Вокруг Энкрида всегда было много людей.

И это было хорошо.

Спроси его сейчас, почему он до сих пор не отказался от мечты, и Энкрид ответил бы так:

— Мне нравится видеть, как люди улыбаются.

Другого ответа ему сейчас в голову не приходило.

Облака прикрывали солнце, и свет разливался мягко. Они словно стали пологом от солнца.

Свет был тёплым и ясным, но не слепил глаза.

Редкое зрелище, какое увидишь только на Западе: там, где дожди идут нечасто, а широкие облака медленно плывут по небу.

Под этим спокойным светом, укрывавшим всех вокруг, Энкрид молча смотрел.

На всё, что он защитил своим мечом.

* * *

Одни учились тренировкам.

Другие лезли спарринговаться.

Между своим обучением и чужими уроками Энкрид не заметил, как наступил вечер.

На ужин подали хорошо разваренную говядину. Рагу с твёрдой редькой оказалось удивительно вкусным. Вечер тянулся спокойно, пока не пришёл Рем.

— Говорят, торчать тут придётся больше месяца.

Энкрид как раз вымылся, обсох и надевал тонкую одежду, которую дала мать Джибы.

Это была кожаная одежда: шершавая на ощупь, но не колючая.

На Западе тоже были люди, умевшие работать с железом, только железо здесь ценилось дорого.

Кузниц и мастеров было совсем мало.

Да и гор, где добывали бы железо, поблизости не было: за ним приходилось ходить за пределы Запада.

Зато кожу и мех здесь обрабатывали мастерски — так, что хотелось узнать, как именно они их дубят.

Тонкая, растянутая и пропитанная особыми составами кожаная одежда была одной из причин, по которым торговцы с континента приходили на Запад.

По той же причине западники отлично делали костяные ножи из шлифованной кости и копья с наконечниками из обсидиана.

— И что?

Энкрид задал вопрос, натягивая одежду, редкую даже для Запада. Кажется, такая кожа отличалась уже самим способом обработки.

— Я говорю, ждать придётся.

Рем повторил.

Энкрид стряхнул с волос остатки воды и ответил:

— Угу. И что?

— Вместе пойдём.

— Куда?

Рем моргнул.

Этот тип иногда нёс полную чушь, хотя даже пьян не бывал. В такие моменты его полагалось возвращать в чувство.

— Куда, по-твоему?

Рем мотнул подбородком.

Судя по тону, он явно говорил об обратной дороге.

— Зачем?

Теперь уже Энкрид моргнул.

Разве Рем не собирался остаться здесь? Так и проводить ночи с Аюль, мило кувыркаясь? Куда он вообще собрался? По словам Чёрного Крыла, они собирались наверстать всё, что не успели.

— Мне надо отметелить этого ублюдка, который вечно дорогу теряет.

А, вот теперь Энкрид сразу понял.

Рем не мог жить, не ответив за побои. Получил — значит, вернёт столько же.

Но даже если он говорил, что найдёт шаманство… получится ли? Рагна ведь уже стал рыцарем.

— В твоих глазах прям плещется недоверие.

— Нет.

— Да не «нет» там.

— Цепляешься к словам. Ослаб ты. Есть что сказать — скажи топором.

— …Да завалитесь вы уже спать.

Энкрид и сам понимал: если он переводит разговор, значит, возразить ему больше нечего. Рем буркнул вяло, без прежнего напора.

По сути, он велел бросить нести чушь.

Энкрид отлично понял, чего Рем добивается, и к словам цепляться не стал.

Как ни крути, эти двое неплохо друг друга чувствовали.

— Раз уж времени полно, завтра съездим, поглядим кое-что.

Для Энкрида само прибытие на Запад уже было путешествием, но для Рема — нет.

На Западе было ещё немало мест, которые стоило показать.

Некоторые уже показала Аюль, и это немного бесило, но кое-что всё ещё оставалось.

Не будь Рем занят тем, что рвал цветы и занимался всем подряд, он бы сам показал Энкриду даже те места, куда его водила Аюль.

Злости тут не было — только лёгкая досада.

В конце концов, Энкрида сюда привёл он.

— Хорошо.

Энкрид ответил сразу.

— До завтра.

Рем ушёл, все улеглись спать. Энкрид тоже выспался как следует.

Так крепко, что даже снов не видел.

Утром он поднялся отдохнувшим, закалил тело техникой изоляции и с самого утра поколотил близнецов, которые попросили спарринг.

— Если освоить ударную технику…

— …мы станем немного сильнее?

Побитые близнецы говорили по очереди. Они часто так делали — наверное, старая привычка. Энкрид посмотрел на них и поддержал:

— Попробуйте.

Кроме них, находились и те, кто спрашивал о приёмах или просил объяснить, как тренироваться.

Среди западников были люди, довольные тем, что имеют, но были и такие, кого тянуло стать лучше.

А среди них попадались те, у кого хватало и таланта, и мастерства.

Энкрид учил щедро.

Если честно, по сравнению с Ремом и остальными он был очень хорошим наставником.

И это было естественно.

Он сам не был одарён и поднимался наверх шаг за шагом, разжёвывая каждую мелочь, втаптывая каждую ступень в память.

Талантливого он мог учить так, как нужно талантливому.

А того, кто таланта не имел, — так, как нужно ему.

Не поднявшись на гору, не увидишь, что открывается с вершины.

Но если взлететь наверх одним рывком, не успеешь разглядеть окрестности по пути.

Энкрид сделал и то и другое.

Он поднялся, не пропустив ни шага, всё пережевал и всё прочувствовал.

Так что неудивительно, что учил он хорошо.

Правда…

— Для начала тебе лучше нарастить выносливость. Беги. С утра до ночи.

— Хочешь сделать вид, будто размахиваешь топором, а потом подсечь противнику ногу? Тогда отрабатывай правильную стойку и основы техники. Вставай на рассвете и занимайся до полудня.

Мягким наставником он от этого не становился. Хочешь добиться желаемого — трудись, это само собой.

В таких вещах Энкрид не шёл на уступки.

Не хочешь — бросай.

Многие так и бросали. Но они не злились на Энкрида и не обвиняли его.

Даже бросив, они слонялись неподалёку: жарили мясо, варили рагу или просто играли.

Западники играли двадцатью картами: кожу укрепляли деревянными пластинами, а на каждой карте рисовали животное, цветок или что-то в этом роде.

— Игра называется бакту.

В неё играли и на кроны.

Кроны здесь, конечно, тоже ходили, хотя обмен вещами был распространён куда шире. Вместо крон иногда ставили хорошую кожу или зуб магического зверя.

Были и ожерелья, сплетённые из зубов.

На континенте их называли варварами и твердили, что им нужна цивилизация, но у этих людей была своя культура — и она заслуживала уважения.

По крайней мере, Энкрид думал именно так.

Могла ли она кому-то быть неудобна? Возможно. А возможно, и нет.

Но с этим мечом ничего не сделаешь.

Мечом можно защитить человека, зарубить монстра, выйти на войну, но культура и политика — не его дело.

Как-нибудь разберутся.

Не ему вмешиваться, не ему лезть.

Он просто хотел, чтобы у них всё сложилось хорошо.

Пока он так проводил время, под утренним солнцем пришёл Рем.

— Что делаете?

— Просто смотрю.

С ним были Аюль и Джуоль.

— Луагарне и Вонючка тоже пойдут?

Рем спросил это, обращаясь куда-то за спину Энкрида.

Дунбакель, которая клевала носом, устроившись на небольшом камне как на стуле, подняла голову.

Если она сразу поняла, что Вонючка — это про неё, значит, тупила Дунбакель, пожалуй, только тогда, когда ей было удобно.

— Куда?

— Сходим кое-куда с командиром.

— Я пойду.

Луагарне, слушавшая рядом, тут же вмешалась.

Западники были занятными, вокруг хватало всего, что будило любопытство, но что сильнее всего цепляло её желания? Конечно, человек по имени Энкрид.

Он и сейчас оставался загадкой.

«Как он остановил проклятие?»

Ни принципа, ни причины она не понимала. Он не учил шаманство и не носил при себе магических предметов.

Ну, с проклятием ещё ладно. Можно решить, что он как-то сам справился, и оставить это. Не то чтобы эта часть интересовала её сильнее всего.

Но как объяснить рост его фехтования?

Даже сейчас ясно: он упёрся в предел. Предел таланта, предел мастерства. С этого момента резкого скачка ждать трудно. Он мог стать сильнее, крепче, но это были бы лишь мелкие различия. Вот что такое предел. И, когда Луагарне увидела его впервые, он уже тоже был у предела.

И всё же этот человек встал посередине — не рыцарь, не полурыцарь, а что-то между, в самой щели.

Как?

Она не знала.

Иногда у людей бывает удача, позволяющая пробить предел.

Случаи, которые не распознаёт даже глаз фрока, читающий талант? Бывают. Это называют то шуткой богов, то поцелуем богини удачи.

«Но это не удача».

Даже подобное не было простой удачей. По крайней мере, Луагарне думала так.

Что такое удача?

Возможность. А что такое возможность? Мгновение. Что нужно, чтобы ухватить возможность, пришедшую в этот миг, в это время, именно тогда?

Подготовка.

Без подготовки удача ничего не значит.

С точки зрения Луагарне, Энкрид готовился каждый день. Всегда.

Нет врождённого дара? И что с того?

— Я стану рыцарем.

Так говорил Энкрид — и просто шёл к этому. Не останавливаясь. Без единого сомнения.

Луагарне и сегодня пробрала дрожь. В последнее время это случалось с ней каждый день.

Энкрид был человеком, от которого у фрока сами собой раздувались щёки.

Где ещё встретишь такого? Нигде. Значит, надо ходить за ним хоть до смерти.

Желание ухаживаниями стать ему духовной супругой? Поначалу в ней, пожалуй, было немного этого коварного намерения, но теперь оно исчезло начисто.

Она просто хотела оставаться рядом.

Что ждёт на его пути, как он будет идти, что изменится от его шагов.

«Любопытно».

Вот почему каждый раз, глядя на Энкрида, она чувствовала, как в ней поднимается жажда исследовать неизвестное.

— Ладно.

Вонючка, то есть Дунбакель, без особых раздумий кивнула. Останься она здесь, всё равно заняться было бы нечем.

— Ну что ж, тогда пойдём. Займёт, думаю, около месяца.

Сказал Рем.

Месяц? Долговато.

Энкрид подумал об этом и спросил:

— Ты даже не скажешь, куда мы идём?

— Разве я не говорил?

— Не говорил.

— А, это всё потому, что командир вчера нёс чушь.

Способность в такой момент свалить вину на другого — за это Рем и был Ремом.

Аюль кивнула так, будто всё поняла.

Мол, даже если собеседник мелет чушь, такое бывает.

Говорят, на Западе есть старая поговорка: если муж запел, жена подхватит. Рем, валящий вину на другого, и Аюль, кивающая ему в поддержку, вместе выглядели в меру раздражающе.

Энкрид молча подождал, словно говоря: объясняй уже. Рем спорить дальше не стал и открыл рот:

— Есть такая штука — Путь Гриме.

Это была история, идущая из прошлого, и традиция, родившаяся из этой истории.