Глава 488 — Ничего особенного

Проснулся Старший шаман или нет — Энкрид занимался своим делом.

Дело начиналось с техники изоляции, когда мышцы напрягали и смазывали маслом, а продолжалось тем, что Луагарне лупила его по телу тупой дубиной.

Бум!

Удар был в меру, но дыхание всё равно вышибло. Как раз то, что нужно.

Бить следовало так, чтобы было больно: если боли нет, тело крепче не станет.

После стольких ударов Энкриду уже казалось, будто в месте попадания вот-вот срабатывает Воля отказа.

Уверенности пока не было. Если повторять изо дня в день, станет ясно.

Вот он и закалялся ударами.

— Вам, случайно, не нравится, когда вас бьют?

К нему подошли близнецы.

— Я тренируюсь бить боками.

Энкрид ответил почти шуткой, и близнецы одновременно нахмурились.

Такое вообще может помочь?

Тут и правда было над чем задуматься.

— Кто попытается повторить это без подготовки, сломается, — степенно наставила их Луагарне.

— А как тогда почётный герой это делает?

На этот раз спросил другой западный воин — мужчина с тремя глубокими шрамами, шедшими от лба через левый глаз к щеке.

Кажется, в детстве его обманул и покалечил монстр кабикэт.

С тех пор за ним и закрепилось имя Три Когтя.

— Сначала что-то вроде комка ваты. Потом постепенно переходишь к более твёрдому.

Энкрид выпрямился и ответил.

Тут нечего было скрывать.

Когда Аудин учил его этому, он тоже не называл это ни тайной техникой, ни чем-то подобным. Да и тайной техникой оно быть не могло.

Энкрид сказал «комок ваты», но настоящей ваты там, конечно, не было.

Нельзя же назвать комком ваты кулак Аудина, который в меру колотил тебя по телу.

Если подумать, занятие было до ужаса тупое.

Повторил бы он его, случись всё снова? Конечно. Он ведь кое-что благодаря этому получил. Но если спросить, хочется ли ему повторять?

Даже Энкрид задумался бы.

Больно было просто мерзко, а понять, что ты с этого получишь, — почти невозможно.

Он делал это потому, что рядом подзуживал Аудин.

Потом, когда польза проявилась, стало, в общем, терпимо.

— Всё равно ведь больно.

Близнецы немного поболтали о пустяках, а потом перешли к пустяку уже не такому пустому.

Чёрное Крыло был их отцом.

И Энкрид спас Чёрное Крыло.

— Мы вам правда благодарны.

На вид эти двое могли голыми руками забить быка, но сейчас казались до странности простодушными.

Энкрид не знал, насколько серьёзной была для близнецов эта благодарность.

Впрочем, так чувствовали все западники.

Не вернись Рем. Не окажись рядом Энкрида. Не приди вместе фрок и зверолюд.

В таком худшем случае Чёрное Крыло сжёг бы собственную жизнь ради шаманства.

Какое-то время он смог бы сражаться как герой, а потом быстро высох бы, сморщился, как мумия, и умер.

Такова была цена за нарушение естественного порядка.

Говорили даже: уж лучше просто умереть. Такая смерть несёт страшную боль, а расплата за неё тянется за человеком и в загробный мир.

Они были благодарны за то, что отец не дошёл до такого. И за то, что Запад спасли. За всё сразу.

— Ага.

Энкрид снова отмахнулся так, будто ничего особенного не случилось. Сказать ему было нечего.

Что, заявить им теперь: я спас вам жизнь, так что и вы платите соразмерно?

Не ради этого он действовал.

К тому же первым получил он сам.

Утром, закончив технику изоляции, Энкрид занялся фехтованием, работал с Луагарне, обменивался ударами с Дунбакель и время от времени спарринговал.

Между делом успел сойтись и с Чёрным Крылом.

Тот оказался недурён. В одной руке топор, в другой копьё, и каждым оружием он владел на высоком уровне.

— Как думаешь, кто учил Рема?

— Он говорил, что научился сам.

— Сучий сын.

— Тут признаю и полностью соглашаюсь.

Так они на миг прервали спарринг и укрепили дружбу на общей теме.

Ругать Рема было приятно. Чёрное Крыло вообще оказался весёлым мужчиной. Хотя западники по большей части такие и были.

Бой закончился, Энкрид уже видел, как все падали лбами в землю, называя его почётным героем и прочим.

Многие, включая близнецов, подходили благодарить.

Нашлось даже несколько женщин, готовых выйти за него замуж, стоило ему только сказать.

Луагарне смотрела на них и качала головой.

— Не стоит.

Когда им объясняли, что дома его ждёт черноволосая красавица, да ещё эльф и всё в таком духе, они одна за другой сдавались.

Джиба, правда, всё ещё являла несгибаемую волю, но большого значения это не имело.

После вести о том, что Старший шаман очнулся, Рем исчез из виду.

Делать Энкриду было особенно нечего, и он принялся тренироваться. Вокруг быстро собралась толпа западников.

Каждый занимался своим телом: кто смотрел на тренировку, кто спарринговал.

— Ить!

— Ча!

— Йо-ить!

Среди них были и дети, которые с двумя деревянными палками играли в бой.

Рядом девочки чинно сбились в сторонке и будто бы играли в домик.

— Муженёк, где это ты был и почему только сейчас припёрся?

Одна девчонка ребром ладони врезала сероволосому мальчишке по спине. Трудно было назвать это игрой в домик, но по содержанию вроде подходило.

Похоже, они разыгрывали историю Рема и Аюль.

Наверное, она со временем станет легендой, передаваемой из уст в уста.

Легенда о муже, который ночью сбежал, потом вернулся домой, выжил — и снова миловался с женой.

«Неплохое название».

Из этого, пожалуй, можно было бы сделать целую историю.

Будь мечтой Энкрида стать бардом, он исполнил бы долг сказителя. Но мечта у него была другая, так что он взмахнул мечом.

И тут ненадолго остановился.

В голову пришла посторонняя мысль.

Энкрид воткнул острие Акера в землю и позволил обрывкам мыслей всплывать один за другим.

«Что это тогда был за голос?»

Это случилось во время боя с апостолом.

— Собрался просто рубануть того, кто стал бестелесным? Ну ты и тупой.

Он услышал именно это. На поле боя людям нередко слышатся голоса и мерещатся видения.

Энкрид видел, как в бою, когда их крепко прижали, парень рядом вдруг закричал «мама», рванул вперёд и умер, насадившись на вражеское копьё.

Страх и ужас наверняка заставили его увидеть что-то — и толкнули в спину.

Дунбакель в демонических землях Серого леса тоже показала нечто похожее: её пожрал страх, и она выскочила вперёд.

Так что это был такой же голос? Тот самый?

«Нет».

Энкрид никогда не видел видений и не слышал голосов. Его разум не ломался и не превращался в кашу.

Твёрдая стена в сердце, основанная на воле, ещё ни разу не рушилась. Если это не заклинание, иллюзия его не возьмёт.

Тогда что это был за голос?

Неизвестно. После того раза он больше не звучал.

И что с ним делать?

Игнорировать. Энкрид решил именно так.

Вместо этого он вспомнил вещи, подобранные после боя.

То, что апостол вкопал в землю, и то, что нашли при нём.

Среди этого была одна странная вещь.

Серебряный кубок. Снаружи по нему шёл рельеф древесных корней — такой тонкой работы, что казалось, будто из кубка непременно должно расти дерево.

Но дерева не было. Вместо него внутри кубок был окрашен в пурпурный цвет.

Точно в цвет крови великана.

— Воняет-то как.

Как сказала стоявшая рядом Дунбакель, от кубка и правда тянуло затхлой вонью. Запах был неприятный, но при этом почему-то навязчивый: раз почувствуешь — потом вспоминаешь.

— Можно я ещё раз понюхаю?

Дунбакель повторила это несколько раз.

Целый день дремала с пустым взглядом, а потом вдруг просила понюхать. Любой понял бы: либо с Дунбакель что-то не так, либо с серебряным кубком с рельефом древесных корней. А может, с ними обоими.

— Совсем спятила?

Энкрид вежливо её образумил. Заодно руками и ногами.

Левой ногой он заехал ей по голени, а правой ладонью ударил в лоб.

Это была разновидность приёма из валленского наёмничьего меча — одновременный выброс обеих рук.

От ноги Дунбакель увернулась, а вот ладонь пропустила, получила по лбу и с коротким «укх» отступила. Наверное, и сама понимала, что с ней происходит что-то странное.

— Он странный. Запах всё время вспоминается, будто надо понюхать ещё. И хочется схватить его и сбежать.

— Терпи.

— А… угу.

Энкрид убедил Дунбакель, не ища средств лучше старого доброго кулака. Убедилась она легче, чем он ожидал.

Серебряный кубок с рельефом древесных корней нашли у апостола за пазухой.

Для вещи культиста он с виду даже казался чем-то благородным.

Иными словами, хоть убей, вещью из Демонических земель он не был.

— Найти бы нормального жреца, пусть разберётся. Это не по части шаманства. Значит, надо брать с собой.

Так сказал и Рем. Естественно, кубок забрал Энкрид.

Дело было не в слабой выдержке Дунбакель.

— Бывают вещи, которые чаруют людей одним лишь своим существованием. Похоже, это как раз из таких.

Луагарне, у которой при виде культиста сорвало тормоза, а потом она снова успокоилась, сказала то же самое.

«Осквернённая святыня вроде того?»

Может, вернуться на континент, отнести в любой храм, а там пусть разбираются?

Или придётся искать добродетельного жреца.

Добродетельный жрец, значит. Пойди найди такого.

Они встречаются так же часто, как совестливый мелкий вор, добродушный разбойник или король, который первым делом думает о народе.

А вот жреца, владеющего святой силой? Такого найти можно.

«Может, Аудин кого-нибудь знает».

Этот тип каждый день только и делает, что молится. Правда, стоило в город прийти жрецу, как Аудин почему-то начинал его обходить стороной, но знакомые у него могли быть.

Значит, позже стоило спросить Аудина.

Кроме кубка, нашлось ещё несколько вещей, похожих на магические предметы. Энкрид запихнул их все в рюкзак.

Казалось, багажа стало больше, чем в начале пути. И это не казалось.

Были вещи, полученные в городе Оара.

Были трофеи, подобранные после битвы на Западе.

Трофеи ли? По правде, он будто собирал одни вещи, с которыми непонятно что делать.

А ещё был предмет из коллекции Кармена с прозрачным лезвием, который нужно передать Саксену.

«Если так ещё год попутешествовать, мне понадобится уже не рюкзак, а телега».

И это не было пустым преувеличением.

— В дальней дороге удача необходима.

Мать Джибы вместе с несколькими женщинами подарила ему браслет, сплетённый из кожи, ткани и волос.

Это был браслет на удачу и одновременно шаманский оберег от насекомых.

Чтобы такой оберег получился, плести его нужно с чистыми пожеланиями. Здесь всё получилось как надо.

Все, кто его делал, желали одного и тем возвели плетение в шаманский оберег.

Пусть чужеземцу, почётному герою, сопутствует удача.

На предплечье Энкрида появился пёстрый плетёный браслет. Он был широковат, скорее шнур, который повязывали выше локтя, на верхнюю часть руки.

Кроме него Энкриду дали странную сушёную рыбу. Как её ни сушили, мясо стало твёрдым, будто камень.

Хвост хрустел, глаза из головы вынули, и казалось, рыбу можно взять как есть и размахивать ею.

Вместо дубины, что ли? Пока Энкрид разглядывал подарок, парень, который принёс сушёную рыбу, объяснил:

— Это рыба из Великого озера, высушенная. Странная на вид, правда? Если сделать вот так, её удобно носить с собой.

Говоря это, он сам с треском отломил голову и хвост, ловко сунул рыбу в сухой полотняный мешочек, потом раскрыл мясо в стороны и пальцами выщипнул сухие косточки.

По раскрытой тушке после такой простой обработки Энкрид примерно понял, как её готовят. Голову, хвост и внутренности убирают, сушат только мясо.

На копчение это похоже не было.

«Здесь ветер дует исправно».

Такой способ назывался вялением на ветру.

У моря рыбу бы засолили и высушили морским ветром, но здесь, похоже, развили свой способ.

Что-то вроде сушки песчаным ветром? Подробностей Энкрид всё равно не знал, да и не особо хотел знать.

— Потом рвёте вот так.

Мужчина показал, как её разбирать.

Получался сухой паёк: отрываешь только мясо, кладёшь в мешочек и носишь с собой.

— Если бросить в воду и прокипятить, получается душистый навар.

Рыба была сушёная, но почти не пахла. А тот слабый запах, что оставался, на рыбную вонь совсем не походил.

— Хорошо пахнет, да? Снаружи её всю обсыпают травяным порошком. И тогда слюнки сразу текут.

Мужчина утёр нос и договорил.

Энкрид только слушал.

Раз дали, он всё же оторвал кусочек и попробовал. Вкус оказался необычным. Такую еду размачивали собственной слюной.

Она была твёрдая, но стоило пожевать — и жевалась вполне сносно. Варёную рыбу такого вида Энкрид пробовал, а вот сырой, в таком виде, — впервые.

Первое ощущение во рту было странным. Но чем дольше он жевал, тем мягче становился кусок, а под конец просто податливо разжевался и исчез.

Чем дольше жуёшь, тем отчётливее проступает приятный насыщенный вкус.

Оказалось, это ценная еда, и носит её с собой далеко не каждый.

Сухую рыбу, которую бросают в воду и варят в рагу, можно делать кое-как. Но если носить её вот так, нужно обработать мясо, чтобы не испортилось.

Еда, которую можно таскать с собой и год, и два, — занятно.

Она напоминала пеммикан, который часто едят на континенте, только была легче на вкус и приятнее.

Пеммикан со временем начинает мерзко пахнуть, а о вкусе лучше вообще молчать.

На войне сочетание чёрного хлеба с песком и пеммикана называли угрозой пострашнее врага.

А старый пеммикан? Если прямо сейчас помираешь — съешь, но даже у Энкрида от одной мысли язык становился шершавым.

Разумеется, если еды не хватает, сидеть и смирно жрать такое — правильный подход солдата, живущего на поле боя.

— Ну как вам? Ха-ха.

Парень, подаривший еду, улыбался совершенно беззаботно.

Он сказал, что в ней много питательного, носить её удобно, и охотники в этих краях часто берут такую с собой.

У этой еды были ещё какие-то традиции, и история оказалась занятной.

Да и парень, который её подарил, рассказывал на редкость складно.