Глава 477 — Те, кто глубоко впечатлены
Аюль пришла на третий день после того, как Энкрид поселился в шатре.
Едва забрезжил рассвет. Энкрид как раз отрабатывал технику изоляции перед входом, когда она подошла.
Смуглая, загорелая кожа, нарисованный на лице узор, ясные, блестящие глаза.
Впечатление она производила уже другое. Лицо стало куда мягче, чем прежде.
По крайней мере, теперь не казалось, что она вот-вот кому-нибудь снесёт голову топором.
И заговорила она так же мирно:
— Рада встрече. Я Аюль.
Совсем не та, что при первой встрече. Спокойная.
Вот что значит западник, наверное.
Энкрид уже примерно понял, какие они, люди Запада.
Прямые. Без жеманства.
Как Рем.
— Для приветствий вроде поздновато.
Энкрид говорил равнодушно и продолжал тянуть мышцы. Правой рукой взял кончики пальцев левой, вывернул руку и плавно надавил. Так он разгонял напряжение в мышцах и сухожилиях от локтя до запястья.
Гибкость не появляется за одну ночь. Её приходится нарабатывать каждый день.
Впрочем, Энкрид занимался этим уже много лет.
Пока он разминался, взгляд Аюль скользнул по его телу.
Тело было крупное, мускулистое, но двигалось удивительно мягко. Жёсткие, плотные и вместе с тем гибкие мышцы.
Сложение такое, что людоеды только головами бы покачали.
Людоедские ублюдки от природы не любят жёсткое и жилистое мясо.
— Может быть, но представиться как следует всё равно надо.
Она как следует разглядела тело чужого мужчины, однако в глазах не было ни тени чувства. Аюль держалась невозмутимо.
— Ну, пусть будет так.
Энкрид коротко кивнул, и Аюль спросила:
— Можно говорить проще?
— Мне так даже удобнее.
С обращениями они разобрались быстро и без лишнего шума.
Аюль была благодарна Энкриду, ставшему для них человеческим тотемом. Поэтому и пришла.
— Хочу немного показать тебе окрестности.
Она говорила, аккуратно придерживая пёструю юбку.
Энкрид решил, что под этой юбкой, у бёдер, у неё наверняка спрятана пара длинных кинжалов.
И видеть их было необязательно. Хватало походки и движений рук.
При ходьбе ноги нагружались по-разному. Правая была тяжелее. Значит, с той стороны спрятано оружие потяжелее.
Женщина, которая при первой же встрече с Ремом замахнулась топором, вряд ли стала бы разгуливать безоружной.
Куда ни посмотри, Аюль была воином.
И с виду, и по повадкам.
Широкая, развевающаяся юбка к тому же отлично подходила, чтобы что-нибудь скрыть.
А если это жена Рема, она вполне могла использовать такую юбку ещё и затем, чтобы закрывать противнику обзор.
Безумец, способный любую ситуацию превратить в спарринг, снова прикинул её боевые возможности.
Аюль стояла спиной к солнцу и ждала ответа. Рассвет только поднимался, солнечный свет ложился на землю.
Здешнее солнце, прогревая сухой воздух, делало движение почти приятным.
Энкрид как раз закончил разминку. Он вытер выступивший пот сухой тканью, вошёл в шатёр и спросил Хиру, можно ли ему отлучиться.
— Вернёшься до полудня?
Хира говорила почти просительно. Уже третий день она, кажется, почти не спала и всё чем-то занималась; Энкрид даже задумался, как она вообще держится. Он кивнул.
Кое-кто из лежавших вокруг поприветствовал его. За три дня число тех, кому стало лучше, заметно выросло.
Среди них была и девочка, которую он встретил в самом начале.
— Меня зовут Джиба. Потом я собираюсь выйти за вас замуж, дядя.
Девчонка была дерзкая.
Услышав это, Луагарне не просто надула щёки — она ещё и высунула язык, смеясь.
— В очередь, человеческая малышка.
— Что?
— Перед тобой уже полно соперниц.
После этих слов Джиба ненадолго обиделась.
Едва поднялась с кровати и начала ходить — и тут же заявила, что станет его будущей невестой. Дерзкая девчонка, что тут скажешь.
Её мать, хотя и слышала слова дочери, осталась спокойна.
Разве не надо было её остановить?
Чёрное Крыло всё так же заливисто хохотал, а женщина, оставшаяся без дочери, снова спала тихо, как мышь.
Всякое тут происходило.
Сейчас Джибе тоже ещё полагалось спать.
Она сбросила тонкое одеяло и лежала с открытым животом.
Мать натянула одеяло на спавшую как ей вздумается девочку и спросила:
— Пойти с вами?
Она имела в виду: если ему понадобится помощь, она будет рядом.
Энкрид покачал головой и снова вышел наружу.
— Идём.
Аюль пошла первой, Энкрид последовал за ней.
Перед шатром уже несколько дней торчал какой-то мужчина и странно на него смотрел, но Энкрид не обращал внимания.
В этом взгляде смешались ненависть и благодарность. Странная смесь. Человек незнакомый. Для западника, у которого обычно всё просто — нравится так нравится, не нравится так не нравится, — довольно необычный тип.
Он, похоже, был близок с матерью Джибы, так что дурных намерений Энкрид в нём не увидел.
Аюль вывела Энкрида из шатрового ряда.
Между выстроившимися шатрами на них ложился солнечный свет, будто приветствуя каждый шаг.
— Голову Рему уже отрубила?
Энкрид занёс левую ногу, но тут же увеличил шаг. Под ступнёй ползла целая армия муравьёв.
От человеческого шага пауки кинулись врассыпную.
Чуть в стороне жук-навозник старательно катил коровью лепёшку.
Луагарне и такое съела бы?
Вроде нет. Как люди выбирают еду, так и она, похоже, выбирала, каких насекомых есть.
— Человек умирает, если ему отрубить голову.
Аюль изрекла истину.
Энкрид эту истину тоже знал.
— По-моему, он натворил достаточно, чтобы умереть.
Аюль было хотела согласиться, но передумала.
Вспомнилось вчера. Точнее, день, когда Рем ночевал у неё дома.
* * *
— Хочу ребёнка.
Разве не надо говорить прямо, если чего-то хочешь?
Аюль так и сделала.
Её супруг выслушал это спокойно.
— Вот как?
Всё как обычно. Лицо человека, которому, казалось, нет дела ни до чего, кроме топора, драки, боя и людоедов.
Когда-то он ещё вёл себя как шалопай. С каких пор стал таким?
Аюль бросила эту мысль.
До брачного обряда оставалась неделя.
Рем целиком ушёл в бой и охоту.
Со стороны это выглядело так...
«Будто он бежит».
Так ей только казалось. На самом деле Рем не мог такого сделать.
Аюль сидела, подперев подбородок, и смотрела, как Рем машет топором. Вопрос, не хочет ли он сбежать, едва не сорвался с языка.
И тогда Аюль увидела собственную несмелость.
Если Рем скажет, что хочет сбежать, выдержит ли она?
Она отвернулась от этой мысли.
Впервые она спрятала своё настоящее чувство и сказала другое: что хочет ребёнка.
В глубине души она думала: не может быть.
Рем был одарён сверх меры, будущий вождь и тот, кто со временем станет героем-воином.
Много ли на Западе людей, достойных зваться героями-воинами?
Говорили, один такой есть в племени людоедов.
Так почему Рему хотеть бежать?
Он любил эту землю. Сильнее, чем её.
Аюль и это в нём любила.
Значит, не бегство. Чутьё ошиблось.
Он так и сделал. Не сбежал.
Через неделю после брачного обряда он предпочёл спать не дома, а в поле — и срубил голову тому, кого звали героем-воином племени людоедов.
Под низким небом широкие облака казались белым потолком.
Кровь, капавшая с топора, чертила по этому белому потолку красные полосы.
— А-а-а-а!
Её супруг издал вопль, похожий на рёв чудовища. Победный клич.
После той безумной рубки топором Рем ушёл.
Почему? Она не знала. Он ничего не сказал.
Сперва она остолбенела.
«Этот ублюдок?»
Рем говорил ей: в роли супруги он никогда не представлял рядом с собой никого, кроме неё.
Они росли вместе, поэтому владели похожими приёмами и даже характерами понемногу становились похожи.
— Твою мать я ни в чём не подозреваю, но вы двое будто из одного чрева вышли.
Так иногда говорил её отец, тогда ещё не вождь.
— Правда?
Аюль было приятно это слышать.
А Рему — нет?
Её супруг, человек, которому предстояло всю жизнь быть её половиной, оказался другим? Их сердца смотрели в разные стороны?
«Только я?»
Только она одна чувствовала так?
Рем ушёл.
Через месяц растерянность сменилась злостью.
Разве можно уйти, не оставив даже письма?
— Забудь.
Так сказал отец, уже ставший вождём. Потом произошло многое. Прошёл год. На равнине отпечатались все четыре времени года.
На летней равнине, где гулял ветер, Аюль приняла решение.
«Вернётся — снесу голову».
Она прошла через растерянность, гнев, потом через тревогу, и в конце осталось только желание убить.
И Рем вернулся.
— Ты ведь говорила, что хочешь ребёнка.
Несколько дней он украдкой её избегал, а потом вдруг подошёл и сказал это.
Перед шатром тень Рема вытянулась длинной полосой.
Глядя на эту тень, Аюль ответила:
— Сейчас я хочу не ребёнка, а отрезать твоё мужское достоинство и повесить на стену.
Это был яд.
Под «мужским достоинством» она явно имела в виду не руку и не ногу.
Скорее то, что у него было, но так и не пригодилось.
Рем почесал затылок. С кем угодно он мог держаться нахально, но не с Аюль.
Он бросил ответственность и отшвырнул долг.
Хуже всего — оставил супругу в подвешенном состоянии.
Рем признавал свою никчёмность.
И потому мог стоять здесь сейчас и говорить.
— Каким, по-твоему, должен быть мир, в котором будет жить этот ребёнок?
Было время, когда он считал Запад застывшей землёй.
Думал, что западники просто остановились и утратили волю идти дальше.
«Может, Безумец Нестарения и то лучше?»
Нет, не лучше.
Сравнивать их с психом, который жил, нарушая естественный порядок и запреты, не стоило.
Но настолько всё это его душило.
Он будто бы сделал шаг, чтобы добиться своего? Нет. Это была отговорка. Оправдание.
Рем понял это уже много позже, покинув Запад.
Точнее, после того как увидел человека по имени Энкрид.
Когда-то он отказался от чего-то и забыл. Даже не понял от чего — сперва отказался.
«Я изменю это».
Воля изменить Запад.
Он выбросил её ещё до того, как успел осознать. Забыл. Отшвырнул.
Рем был побеждённым и беглецом.
Признав это, он не мог принять шаманство.
Потому что в миг нисхождения духа умер бы.
На этом всё бы закончилось.
Исчезла бы и возможность всё изменить, и возможность жить.
Он не мог вот так шагнуть в ущелье смерти.
Рем стал беглецом, жадно цепляющимся за оставшиеся в мире удовольствия.
Он больше не мог смотреть на Аюль.
Не мог показать ей себя таким жалким. Но и просить её прожить жизнь с тупицей — как с супругом и близким другом на всю жизнь — тоже не мог.
Вот он и сбежал.
Ох и стыдно же. Правда.
Рему было стыдно, но теперь он уже не бежал дальше.
Потому что научился. Потому что понял.
Понял и то, насколько он никчёмен, и то, как должен жить.
«Бегством ничего не решишь».
Чем прозябать никчёмной куклой, лучше идти по дороге, где можно погибнуть. Значит, он пойдёт.
При этом он не верил, что умрёт.
Несправедливому миру он бросит в лицо: это не помеха.
Если чего-то хочешь, идёшь к этому.
Так делал Энкрид.
При первой встрече Рем увидел в нём лишь дерзкого человека, которому скоро конец.
Потом — человека, за которым интересно наблюдать.
А после — человека, которого слишком жаль отдавать смерти.
Всплывало прошлое, дни проходили один за другим, а перед ним снова и снова стоял командир, отчаянно бившийся из последних сил.
Он говорил руками, ногами, всем телом.
Он не сдастся и не впадёт в отчаяние.
Что бы ни преградило ему путь, он всё равно пойдёт.
Таким был этот человек.
Рем учился. Понимал. Оглядывался на свою жизнь.
Вспоминал то, что оставил позади.
Всё было отговорками.
Заблудыш и паршивый дворовый кот лишь дали повод.
Только тогда Рем смог обернуться к Западу. Посмотреть прямо на то, что оставил, и на то, от чего отказался.
Поэтому теперь он мог сказать:
— Стыдно признавать, но я сбежал.
Рем говорил честно и просто.
Слова шли ровно, без запинки.
С тех пор он стал говорить лучше, поэтому сумел объяснить всё довольно складно.
Он объяснил, почему сбежал; сказал, что если у него родится ребёнок, то земля, на которой этому ребёнку предстоит жить, не должна остаться такой, как сейчас.
И что это стало его целью.
Аюль всё ещё смотрела на тень Рема.
И говорящий Рем, и слушавшая Аюль были удивительно спокойны.
— Всё. Хочешь — отрежу что угодно и отдам.
Если это будет искуплением, он так и сделает.
Рем сказал, и Аюль подняла голову.
От тени — к пальцам ног, от них — к голеням, к коленям, к поясу, к груди, к лицу.
В конце этого пути она встретила серые глаза.
С детства Рем был честен. С ней — всегда.
Наверное, именно этого мгновения она и ждала.
Было бы лучше, скажи он раньше. Но раз она услышала это теперь, можно было не рубить ему голову только за то, что он опоздал.
— Затянул я. Прости.
Так сказал Рем.
Аюль никак не могла простить прежнего Рема.
Но сердце отозвалось на муку человека, которого она выбрала себе в супруги.
Одна слеза сама скатилась по щеке. В глаз попала пылинка.
Хотя день был яснее любого другого, и ни единой пылинки в воздухе не было.
Под ярким лунным светом Аюль протянула руку.
— Возьми.
Рем взял её за руку.
— Пущу переночевать. Только сегодня.
Так сказала Аюль. Скорее всего, она даст ему ночлег не только сегодня, но и потом.
Они разговаривали.
Рем выложил всё, что было на сердце, и Аюль тоже высказала обиду.
К концу разговора её всё-таки передёрнуло.
— Э-э... м-м... Мне ещё кое-что надо сделать.
— То есть ты явился, попросил прощения, а теперь заявляешь, что снова уйдёшь? Получишь шаманство — и уйдёшь?
Да что ж ты за сукин сын, блядь?
Аюль невольно выругалась.