Глава 367 — Не все сквайры одинаковы

Лунный свет заливал город ясным сиянием.

А значит, лунный зверь мог появиться совсем скоро. И всё же Энкрид не бежал.

Он просто шёл в меру быстрым шагом, негромко постукивая подошвами по дороге.

Время от времени он оглядывался по сторонам. Несколько жителей, зажигавших фонари на высоких столбах, узнали его и окликнули.

— Куда путь держишь?

Спросивший скользнул взглядом за спину Энкрида.

— Ночная прогулка.

Ответ прозвучал так буднично, будто речь шла о самой обычной вещи.

— Опасно же.

Они обменялись привычными фразами.

Эйсия переводила взгляд с одного на другого и никак не могла понять, когда Энкрид успел так с ними сойтись.

Энкрид негромко, как о пустяке, пояснил:

— Торговец фруктами. Последнее время мается из-за замужества дочери. Говорит, дочка влюбилась в смазливого бездельника, который таскается за несколькими женщинами сразу.

— ...И откуда ты такое знаешь?

— Разговорились, вот и всплыло.

Вообще-то непринуждённость считалась и её сильной стороной.

«Но вот так я, пожалуй, не смогла бы».

Они шли дальше, и Энкрид позвал:

— Саксен.

— Если поднимется шум, я сразу его найду.

Услышав это, Эйсия покосилась на мужчину по имени Саксен.

Вот он как раз был в её вкусе. Глаза будто полуприкрыты, рот аккуратный; одной внешности хватило бы, чтобы заставить не одну женщину лить слёзы.

Эйсия примерно представляла и то, на что этот мужчина способен.

«Чувства у него необычайно острые».

Три дня они только ели, спали, пили, дрались и спарринговались.

Для Эйсии это тоже оказалось временем густого, почти осязаемого удовольствия.

Что там говорила Луагарне?

Вокруг Энкрида кишат чудовища.

Она видела это глазами фрока, значит, говорила верно. Эйсия и раньше понимала, что так оно и есть, но стоило испытать это на себе — и она ощутила эти слова кожей.

Все они были чудовищами.

Как одним словом описать бой Саксена?

«Расчёт».

Саксен твердил, что не станет участвовать, но в конце концов и он несколько раз взялся за меч. Это был не спарринг с половиной жизни на кону, как в первый раз с Энкридом, однако всё же спарринг.

А раз они обменялись ударами, Эйсия успела многое почувствовать.

Он следил за движениями, вычислял, предсказывал — и так сражался. Всё складывал у себя в голове и заранее видел следующий ход.

Делать это ему позволяли обострённые чувства.

Видел и слышал он совсем не так, как обычные люди.

Стать полурыцарем — значит закалять и пять чувств.

Разве на пути к рыцарю бывает хоть что-нибудь лёгкое?

Эйсия тоже была членом рыцарского ордена и, само собой, проходила такую тренировку.

И всё равно в чувствах Саксена было что-то особенное.

«Хочешь двинуться на шаг раньше — сперва пойми, куда ступит противник».

Ей снова вспомнились слова наставника.

Мужчина по имени Саксен делал именно это.

Он предугадывал её меч и двигался первым.

Она даже толком не успевала применить свой особый приём — «наведение острия меча».

Стоило ей начать технику, как меч неизменно летел навстречу.

Точно по траектории, сбивающей стойку.

Или ударял по плоскости клинка, уводя направление в сторону.

«Дар у него и правда редкий».

Конечно, если сойтись всерьёз, победит она.

Он замечательно видел, слышал и предугадывал, но напор, исходивший от его длинного меча, не казался таким уж грозным.

Хотя то, что он не казался грозным, вовсе не делало длинный меч менее смертоносным.

«Справиться можно».

Так решила Эйсия.

Если Саксен был расчётом, то Рагна напоминал сгусток инстинкта.

Беда была в том, что у этого чудовища-инстинкта всё, что ему взбредало в голову, часто оказывалось верным ответом и правильным путём.

«Вот же ублюдок».

Его меч был похож на меч того самого ублюдка, который когда-то нанёс ей болезненное поражение и заставил оглянуться на прошлое.

Иными словами — талант. Чудовище, слепленное из чистого таланта.

Чудовище расчёта и чудовище таланта.

Против Рагны Эйсия не смогла победить ни разу.

— Что это вообще такое?

— Быстрый и тяжёлый меч.

Спросила она резко, и получила ответ.

Быстрый и тяжёлый меч, значит.

Ну и херню же он нёс.

Сказать легко. А вот сделать так, чтобы оно работало, — уже область таланта.

Эйсии до такого было не дотянуться. Казалось бы, самое время захлебнуться завистью, но если бы подобная зависть могла её сожрать, она бы никогда не поднялась до нынешнего уровня.

— Чужой хлеб всегда кажется больше? Тех, у кого техники лучше твоих, полно. Куда ни плюнь.

Снова всплыло наставление учителя. Значит, эти спарринги и правда многое ей дали.

«Моё тоже ничуть не хуже».

Пусть чужое кажется прекрасным — надо победить его своим.

У Эйсии и у самой было немало такого, с чем не отступают, жалуясь на талант и упираясь взглядом в предел.

«Если рухнет сердце, рухнет воля; если рухнет воля, рухнет и меч».

Она повторяла это, как заклинание, и оставляла зависть не ядом, а топливом. Таков был её способ расти.

А когда она в таком настроении посмотрела на Рема, то даже не сразу нашла слова.

«Он просто псих или псих-гений?»

И то и другое.

Если Саксен был расчётом, а Рагна — комком таланта, вооружённым инстинктом, то Рем...

— Ну как? Не можешь блокировать, да?

Рем был забавой. Сукин сын, который жил ради веселья. Его техника не держалась постоянной формы. Половину движений он придумывал на ходу.

И когда показывал что-то ещё из своего арсенала, всё выглядело примерно так же.

Неровно, резко, свирепо.

На мелкие раны он не обращал внимания и просто пер напролом.

У Рагны тоже хватало импровизации, но у того всё шло совсем по другой колее.

У Рема всё держалось на чистом веселье. Он сражался, чтобы наслаждаться.

Разумеется, и это позволял ему талант.

Но к таланту Рем добавлял ещё и собственный опыт.

Превращать нелепые движения в работающие — и всё ради веселья. Таким варваром и был Рем.

— Ну как?

Лучше всего запомнилась техника, которой он разбил её «наведение острия меча».

Как это вообще назвать?

Наведение лезвия топора? Прикрытие лезвием топора?

Он закрыл остриё её меча лезвием топора.

И этим свёл на нет устремление меча. Погасил его. Стер. Дерзкий и странный ход. А когда он в таком положении сокращал дистанцию, это было...

«Страшно».

Псих страшнее просто буйного. Безумный варвар выглядел так, будто ради удовольствия и веселья спокойно примет клинок, который войдёт ему в тело.

Но значит ли это, что Рем был самым удивительным?

Нет.

Оставался Энкрид.

«Удивителен. Снова и снова удивителен».

Странный. До невозможности странный.

Глядя на Энкрида, Эйсия никак не могла избавиться от этой мысли.

«Будто каменная глыба, которую долго и старательно топтали, месили, уплотняли».

Его основа была не просто крепкой — она была твёрдой. И при этом гибкости ему хватало.

Такое фехтование возникает, когда базовые движения повторены десятки, сотни, тысячи, десятки тысяч раз и намертво вросли в тело.

Словно кто-то десятки, сотни, тысячи раз начинал заново и в конце концов вылепил глиняный сосуд, который уже ничем не разбить.

Вот что казалось по-настоящему странным.

Обычно человек развивает свою сильную сторону. Берёт основу и на ней строит дальше. Большинство именно так шлифует меч: осваивает рукопашное искусство, наращивает техники и делает их своими.

«Опираясь на талант».

Но у Энкрида было наоборот.

Он не переходил к следующему шагу, пока как следует не понимал каждую мелочь. Он прошёл этот путь не талантом.

В его мече чувствовалось, как он шаг за шагом возвращался к основам, разбирал их до основания и силой пробивался вперёд.

Он выглядел как человек, который снова и снова ударялся о предел, но в конце концов всё равно перелезал через него, проламывал и шёл дальше.

Предел точит человека изнутри. Разъедает волю. Подсовывает слово «сдаться» и дарит отчаяние.

«Он всё это преодолел?»

Нет, вряд ли. Наверное, ей лишь казалось.

Тогда как он поднялся до нынешнего уровня?

Вот это и не давало ей покоя.

Одно Эйсия понимала точно.

«В основе всего — бешеное стремление расти, готовность идти вперёд любой ценой».

На него смотришь — и слово «безумие» само просится на язык. Тихое, упрямое безумие, которое заставит улыбаться даже перед смертью.

Даже спаррингуясь с ней, он не прекращал тренировать тело.

Когда она увидела, как он велел зверолюдке по имени Дунбакель бить его в бок чем-то вроде каменного валуна, ей оставалось только цокнуть языком.

В тренировках рыцарского ордена такого не было.

Она как-то видела, как жрец ради духовного совершенствования разбивал камень ладонью; ощущение было примерно такое же.

Каждый раз, когда Энкрид закалял себя, в нём проступало это — тихое безумие.

Та зверолюдка тоже не казалась заурядной ни по силе, ни по таланту. Но была ли она выдающейся?

Эйсия не знала.

Ей просто было любопытно.

Где он вообще набрал таких людей, одного к одному?

Если бы Эйсия знала, что всё началось с прежнего командира батальона Бордер-Гарда, который нынче в королевском дворце только оглядывается по сторонам да лавирует, а тогда собрал их вместе и фактически бросил: живите или дохните сами, она бы не скрыла изумления.

Как ни крути, спорить было не о чем: люди они удивительные.

Так, раскладывая мысли по полкам, она дошла до места, где во все стороны расходились переулки.

— Здесь разделимся.

Энкрид сказал это прямо рядом с ней.

Тьма лежала там повсюду.

Район примыкал к трущобам. Здесь же свила гнездо преступная гильдия.

— Здесь?

Эйсия переспросила.

— Здесь.

— Почему?

— По дороге объясню.

— Эйсия идёт со мной. Рагна — с Дунбакель. Саксен и Рем — по отдельности.

Саксена и Рема нельзя было оставлять вместе — жди беды. Эйсия видела их всего несколько дней, но уже знала это.

А Рагна был из тех, кто умудрится заблудиться, даже если выпустить его прогуляться вокруг особняка.

— Кто упустит — тот урод, тот лошара, тот тупой мудак.

Рем напел эти слова на странный мотив, ещё более странный, чем сами слова, и скрылся в переулке.

— Тогда вперёд.

Энкрид сделал шаг к переулку, но тут же ухватился за стену и полез наверх.

Некоторые крыши здесь были хлипкими — дерево, связанная солома, — но попадались и такие, где лежал крепкий слой штукатурки.

Внутри крепости быт давно приспособился к тесноте: если район не был дорогим, дома обычно лепились друг к другу.

Поэтому крыши тянулись почти без разрывов, и человек с хорошим чувством равновесия мог бегать по ним без особого труда.

Несколько зданий поднимались выше остальных — упадёшь, переломаешь пару костей, — но Энкрид туда не полез.

Он просто устроился на одной из достаточно прочных крыш.

— Так зачем мы здесь?

Эйсия спросила снова. Ей и правда было любопытно.

Это дело не входило в её обязанности, то есть в обязанности рыцарского ордена.

И в её собственную клятву оно тоже не входило, но дело оставалось делом.

Раз уж взялись, надо довести до успеха, а не провалить. Если оставить всё как есть, погибнут новые люди; ради безопасности горожан с этим тоже следовало покончить.

Потому она и спрашивала. Чтобы действовать, ей нужно было понимать.

— Поймёшь повадки — легче поймёшь противника.

Энкрид заговорил, и, слушая его объяснение, Эйсия сама не заметила, как раз за разом кивнула.

— Раз он появляется только по ночам, когда светит луна, это похоже на безумие, которое он не способен подчинить собственной воле.

Верно. Если это похоже на безумие, значит, он не может его контролировать, а раз контроль слабый, остаются следы.

— Если бы он управлял собой полностью, не шумел бы так.

И это было верно по той же причине.

Что сделала бы сама Эйсия, если бы ей понадобилось тайно убить человека?

Выбрала бы цель и сперва проследила её маршрут.

Потом — тёмный угол и быстрый взмах.

Даже не обязательно доводить до настоящего убийства из засады; так просто удобнее.

В рыцарском ордене учили и методам убийства, но если можно обойтись без них, Эйсия поступила бы именно так.

Все пострадавшие до сих пор, если не считать одного жреца, были...

«Простолюдины».

Один раз — в трущобах. Три раза — в жилом районе.

Это тоже рассказал Энкрид. Было ясно: он выяснил, где и когда всё произошло.

— Из-за дождей, которые лили несколько дней подряд, безумие должно было усилиться. Если на него влияет лунный свет, полная луна вызовет у цели сильный зов, сильное желание.

Да, верно. Такое возможно.

Не обязательно всё сойдётся идеально, но вероятность есть.

— Если бы я знал о своём безумии, то старался бы удовлетворить желание как можно дальше от собственного жилого района.

Иными словами, он уже примерно определил, где искать преступника.

«Самое дальнее место от жилых кварталов трущоб?»

Взгляд Эйсии сам собой ушёл дальше, за залитые луной улицы, к центру города.

Там, за отдельной стеной цитадели, находился королевский дворец.

А неподалёку держались дворяне, которым не хватило места внутри дворца.

— Неутолимое желание поднимает шум. Значит, ему нужно отвести от себя подозрения.

Объяснение закончилось.

Эйсия поняла. И согласилась.

От услышанного по коже пробежал холодок.

— Когда ты всё это успел?

— Мы же несколько раз ходили по городу. Я подумал над тем, что тогда услышал.

Камень, который топтали и топтали, стал крепким, — но почему он ещё и соображает?

В глазах Эйсии читались и этот вопрос, и удивление.

Энкрид спокойно отвёл взгляд.

Он всего лишь несколько раз прошёлся по рынку и свёл воедино сведения, полученные от людей.

Почему Эйсия ничего не знала?

«Потому что не интересовалась».

Если бы она изначально взялась за это всерьёз, тоже могла бы узнать.

Но она не задумывалась ни о простолюдинах, ни о том, сколько всего жертв.

Пострадал сквайр — вот и появился предлог, чтобы полурыцарь вмешалась.

Сейчас королевский дворец и без того сходил с ума из-за гражданской войны, так что лунный зверь наверняка оставался второстепенной проблемой.

Не впервые в столице случалась подобная странность.

Раз Союз ассасинов разгуливал даже средь бела дня, было и так ясно: общественный порядок давно развалился.

Энкрид решил, что толкового расследования никто не проведёт, и сам разузнал то одно, то другое.

От первой жертвы до тех, кто прибавился позже.

Даже подробные расспросы не понадобились. Слухи, почти уже городские страшилки, расползлись так широко, что теперь историю знал каждый.

Пара слов от торговца фруктами.

Пара слов в кузнице.

Пара слов от охранника игорного дома.

Дровосек, торговец деревом, продавец стекла, бард, библиотекарь, трактирная официантка, охранник дворянина.

Энкрид свёл воедино и упорядочил всё, что услышал от них.

Особенно решающими оказались слова монаха.

— На нём была одежда. Довольно дорогое на вид пальто. Лунный свет был у того монстра за спиной; меня он проигнорировал и бросился на жреца.

Его захлёстывал порыв к бойне, и всё же он сохранял способность рассуждать.

Значит, предугадать место его появления было не так трудно.

Монстр или магический зверь движется инстинктом, но человек — нет. Человек в первую очередь действует разумом. Если противник думает, прежде чем действовать, нужно лишь подсмотреть основу его мысли.

«Божественная сила опасна — значит, сперва убрать жреца. Потом устраивать шум подальше от своего района, чтобы не попасться».

Человек, обращённый безумием в монстра, вряд ли стал бы воровать дорогое пальто, чтобы его надеть. Значит, пальто было на нём изначально.

А раз потом разговоры о пальто исчезли, он, должно быть, перед превращением полностью раздевался.

По предположению Саксена — ликантроп.

Энкрид пришёл примерно к тому же выводу.

И тут...

У-у-у-у.

Где-то раздался звук, похожий на крик ночной птицы.

Энкрид решил, что звучало это примерно оттуда, куда недавно ушёл Рагна.

— Идём.

Только теперь Энкрид побежал, и Эйсия бросилась следом.