Глава 195 — Сам разберётся (3)

Едва Энкрид ушёл, Маркус тайно вызвал к себе командира пограничной стражи.

— Готовы?

Спросил Маркус, откинувшись на спинку стула с ленцой. Но глаза у него были как у хищника, высматривающего добычу.

— Для такого дела у нас люди тёртые.

— Хорошо. Тогда действуем по плану.

— Командира отдельной роты не предупредите?

— Намекнул.

Именно что намекнул, едва дал понять, но тот сам сообразит.

Да и ни к чему лишний раз обременять его убийством дворянина.

Смысл приказа Маркуса был прост.

Возьмите дворянского ублюдка, который нажрался золотых монет Чёрного Клинка, и покрутите его как следует.

Тем более они, кажется, ещё и пленницу с собой берут.

Можно было пустить в ход пойманную зверолюдку и провернуть пару грязных трюков.

Значит, Энкрид его понял.

Больше объяснять не требовалось.

«Человек, который и этому психу угодить сумеет, и мастерством не уступит».

Много ли таких найдётся в войске?

Его подняли до командира отдельной роты, но по-настоящему признать ещё не успели, поэтому по положению он казался ниже командира 1-й роты или командира пограничной стражи. Зато по умению Маркус доверял ему больше, чем кому бы то ни было.

Так кто, если не он, подходил для этого дела?

К тому же, отправляя Энкрида, Маркус чувствовал ожидание, которое не сумел бы объяснить словами.

Впрочем, только этим дело не ограничивалось. Причин хватало.

Маркус хотел скрыть силу Энкрида.

Не то чтобы в части вдруг нашлись глаза, способные разглядеть его, останься он на месте, но осторожность лишней не бывает.

Мартайские сукины дети и так засылают сюда несчётное число лазутчиков; лучше убрать Энкрида из поля зрения.

Маркус меньше всего хотел, чтобы из-за ненужных подвигов враг понял настоящую силу их войск.

Энкрид был ядром малого элитного отряда: сам силён, да ещё способен стать командиром. Да, помешан на тренировках, но, если судить по поступкам, человек он не дурной.

И даже с дворянской шелупонью умеет ладить.

«Вот ведь».

Такой человек не мог не быть лакомой добычей.

Именно он разжёг огонь у Маркуса в груди.

В последнее время Маркус впервые за долгий срок жил по-настоящему бодро.

Не повторял день за днём пустую бессмыслицу, а отвоёвывал новое.

«Весело до смерти».

Вопреки этому внутреннему восторгу, снаружи Маркус оставался серьёзен и молча занимался своим делом.

Делами, которые совсем не вязались с прозвищем «военный маньяк», придуманным им самим.

Так было всегда. Это прозвище служило маской.

Маской, чтобы обманывать противника.

На самом деле Маркус не был особо одарён ни в бою, ни в войне.

Он и сам это знал.

Впрочем, отсутствие дара ещё не означало, что он ничего не умеет.

Маркус прекрасно умел ставить людей на нужные места. Умел доверять. Умел возвышать своих.

Командир 1-й роты, командир пограничной стражи, эльфийка-командир роты, а теперь ещё и Энкрид.

Джокеров в руке у него хватало. И тузы имелись.

Когда у тебя столько карт, забрать ставку у сидящего напротив оказывается куда проще, чем кажется.

Маркусу не нужно было сплетать дела в сложный клубок. Он двигался просто и прямо.

Только выбирал миг, когда противник такого хода не ждёт.

«И чего этим ублюдкам из банды Чёрного Клинка всё неймётся? Что они здесь урвать собрались?»

Твари, будто магические звери.

Есть магический зверь, который облизывается на владение, обязанное тебе защитой.

И что, спокойно смотреть?

— Тогда…

Командир пограничной стражи отдал воинское приветствие, и Маркус бросил ему вслед:

— Убейте их всех.

— Разумеется.

Бордер-Гард был крепостью-владением. Военным владением.

На этой земле в войнах с Азпеном пролилось слишком много крови.

Если кто-то счёл её лёгкой добычей, настало время получить заслуженную кару.

* * *

— Даже не взвод, а всего трое?

Баронет Вансенто, едва увидев Энкрида, Рема и Рагну, смерил их злым взглядом и тут же выплюнул оскорбление:

— Простолюдин и два варвара? Отвратительная компания. Воняет. Близко не подходить.

Вот так он заговорил с ними при первой встрече, прямо перед городскими воротами, защищавшими владение.

Рука Рема мягко легла на рукоять топора.

Энкрид правой рукой перехватил его за запястье.

Левой одновременно прижал левое бедро Рагны.

Он покачал головой, глядя сразу на обоих.

— Что это значит? Вы смеете стоять перед дворянином и даже не кланяться?!

Вансенто старательно, от всей души вымолил у небес скорую смерть.

Энкрид примерно такого и ожидал, поэтому справился без труда.

— Да.

Он отдал воинское приветствие и встал так, чтобы полностью загородить Рема и Рагну.

— Каков командир, таковы и подчинённые.

Вансенто до конца не отказал себе в насмешке.

— Мой топор плачет, аж штаны мокрые, — совершенно серьёзно прорычал Рем. — Не будем огорчать мой топор.

— Не надо.

По крайней мере, не внутри владения. Одно дело — нападение на начальника, и совсем другое — убийство дворянина. За такое даже из королевского дворца пришлют карательный отряд, и возразить будет нечего.

Да и, судя по их виду, одной взбучкой тут не кончится.

— Рагна, тебе тоже нельзя.

С ним всё было то же самое. Красные глаза блондина смотрели слишком зловеще.

— Пойдёмте.

К счастью, телохранитель в чёрном плаще поверх кожаного доспеха увёл дворянскую шелупонь за собой.

В карету сели только дворянин и телохранитель. Энкрид с остальными должен был идти пешком.

И к ним добавился ещё один спутник.

— А это зачем с собой тащить?

Рагна дёрнул конец верёвки, зажатый в руке.

Стоявшая рядом зверолюдка по имени Дунбакель шагнула следом за этим рывком.

Оба запястья у неё были стянуты толстой верёвкой; той же верёвкой обмотали руки и туловище.

Свободный конец свисал к руке Рагны.

На запястьях, натёртых верёвкой, проступала кровь. Кожа зверолюдов крепче и плотнее человеческой; раз уж дошло до крови, значит, с момента поимки её, скорее всего, ни разу не развязывали.

Впрочем, развязывать её никто и не собирался.

— Проводник.

Энкрид не доверял дворянской шелупони, которая шла с ними.

Но пленнице Дунбакель он не доверял тем более.

«Она хочет жить».

Энкрид подошёл к этому просто. Потребовал у командира батальона передать ему пленницу, явился к ней без лишних предисловий и спросил:

— Выполнишь одно дело — оставлю в живых. Можешь считать это поручением.

Она сама назвала себя почти наёмницей. Значит, можно дать ей поручение.

Плата — жизнь. Выбор за ней.

— …Ты меня пощадишь?

В глазищах было полно подозрения. И всё же чем дольше он смотрел, тем более странными они казались. Зверолюдка с золотым отливом в зрачках.

«У них там, кажется, есть какая-то легенда про золотые глаза?»

Энкрид вспомнил слух, услышанный ещё во времена жизни наёмника.

Но вид у неё был как у щенка, вымокшего под дождём. Похоже, её выгнали, а потом жизнь била со всех сторон.

Энкрид это заметил, но спрашивать ни о чём не стал. Что ему даст её история?

Сделки хватало. Когда дело закончится, им больше незачем будет встречаться. История зверолюдки завершится либо её смертью, либо уходом.

— Берёшься или нет — решай сама. Верить мне или нет, делать или не делать — твоё дело.

Сказав это, Энкрид качнул головой и поправился:

— Нет, выбора у тебя почти нет. Берись. Лучше хоть что-то сделать, чем ждать казни. А выберешься наружу — глядишь, и шанс сбежать появится.

— Зачем тебе это?

На вопрос Энкрид не ответил. Точнее, не смог.

Как такое объяснить?

Что её глаза, её жадная тяга к жизни напомнили ему самого себя — того, кто рвался к мечте, цепляясь из последних сил?

Если фроками правили желания, то зверолюды держались за размножение и инстинкты.

В таком случае естественно, что зверолюдка хотела жить.

Будто люди не хотят.

Но в тот миг её взгляд был другим.

Она не просто молила о пощаде. В её глазищах стояло: «Жить хочу до безумия, сделаю что угодно».

Это была чистая интуиция, область чувств, но Энкрид не хотел её отбрасывать.

— Зверолюдки, значит, в твоём вкусе?

Командир батальона начал с шутки, а потом добавил:

— Одной зверолюдкой больше, одной меньше — разбирайся сам.

Отпустит он её, убьёт или, раз уж такие вкусы, сделает рабыней — всё на его усмотрение.

В таких вещах командир батальона был на редкость размашист.

Энкрид собирался отпустить её, если она более-менее послушается.

Сам факт, что напала, — преступление?

Тогда что, всякая война должна кончаться только тогда, когда все всех перебьют?

Её прошлое его не интересовало. Просто прихоть. А если ещё удастся ею воспользоваться — тем лучше.

Поэтому вместо полоумного дворянина он и взял её проводником.

Заодно можно будет сверить, знает ли она дорогу, и не затевает ли чего.

Таков был ответ, родившийся после размышлений, начавшихся с вопроса Рагны: «Зачем её тащить?»

Энкрид прикинул, сможет ли объяснить всё это Рагне.

Да ни за что.

И даже если объяснит, тот станет слушать?

— Вид у неё такой, будто дорогу найдёт.

Он сжал всё до одной фразы.

Рагна почему-то посмотрел слегка задетым.

— Пусть я плохо нахожу дорогу, зато мечом владею хорошо.

Кто бы спорил.

— Знаю.

Энкрид ответил сухо и вышел за ворота.

Дунбакель, наблюдавшая за всем этим, могла только удивляться.

Человек с топором, который мучил её, теперь даже не смотрел в её сторону. Будто никакой зверолюдки рядом не было.

Он только поглаживал рукоять топора и смотрел на того, кого им предстояло охранять.

Звериный инстинкт ударил тревогой.

«Если его не остановить, он, кажется, разрубит того на шесть кусков».

Похоже, тип по имени Энкрид это тоже понимал и раз за разом одёргивал его:

— Поубавь напор.

— Хватит.

— Я сказал, хватит.

— Рем.

Но тот всё никак не убирал руку с рукояти топора.

«Псих».

Дунбакель поняла человека по имени Рем с первого взгляда. И поняла до пугающего точно.

— Ошибёшься дорогой — зарублю.

Тот, кто держал её верёвку, был таким же. В словах о том, что он её зарубит, не чувствовалось ни крупицы эмоций.

Он говорил это как простой факт: так будет, потому что так и должно быть.

Словно завтра утром снова взойдёт солнце.

«Сбегу — тоже убьют».

К тому же верёвки на её теле сами по себе были бедой.

«Ну и вкусы».

Они раз обвили её под грудью, потом сверху захватили предплечья, а дальше стянули шею и запястья.

Это было не просто неудобно. Она могла разве что идти — и больше ничего.

Они едва успели сделать несколько шагов, как дворянин распахнул окно кареты. Позади ещё виднелась крепостная стена Бордер-Гарда.

То есть патрульный с зорким глазом всё ещё мог бы разглядеть, кто здесь идёт.

Высунувшись в окно, дворянин сказал:

— Забавная мордашка. Эй, зверолюдка, сегодня ночью придёшь ко мне в карету.

Он так раздувал ноздри, что хотелось проверить, как туда войдут ногти.

— Тогда верёвки развяжете?

— А не развязывая будет даже интереснее.

Желание и похоть в говорившем проступали так ясно, что Дунбакель почувствовала не отвращение, а скорее уверенность: этот противник прост.

По крайней мере, куда проще человека, который держал её верёвку, человека с топором и того, кто её пленил.

Услышав слова дворянина, псих по имени Рем улыбнулся.

И вот это уже было опасно по-настоящему.

Тип по имени Рагна промолчал, но следом спокойно добавил:

— Двинешься без разрешения — зарублю.

И снова тем же тоном, каким говорят: «Ночью восходит луна».

«То есть если послушаюсь дворянина, он меня убьёт?»

Среди всего этого Дунбакель посмотрела на самого невозмутимого человека.

Кажется, его звали Энкрид.

Как только карета тронулась, он пошёл рядом, вытащил меч и начал махать им.

«Что он сейчас делает?»

Вжух. Фьюх.

Лезвие рассекало воздух.

Тренировка на ходу? Нет, закалка?

Он ещё и ноги переставлял то так, то иначе — похоже, отрабатывал шаг.

Телохранитель дворянина, который одновременно правил каретой, заметил это и фыркнул.

— Сколько личинка ни кувыркайся, бабочкой не станет.

Он вообще понимает, что говорит?

Дунбакель уже дралась с Энкридом. У этого человека было страшное мастерство.

И всё же теперь при виде того, что он делал, вместо страха в ней вдруг шевельнулось любопытство.

Она бросила взгляд назад. Человек по имени Рагна внимательно следил за своим командиром, и Дунбакель не выдержала:

— С таким мастерством… зачем он так надрывается на тренировке?..

Она не знала, как тот отреагирует, поэтому в конце голос у неё сошёл на нет. Но человек по имени Рагна ответил неожиданно легко:

— Изначально командир был безнадёжен. Даже с одним гулем толком справиться не мог.

С одним гулем? Не может быть.

Дунбакель сражалась с Энкридом. Она прекрасно знала, на что он способен. Можно сказать, совсем недавно увидела его силу ближе всех.

— И всё равно каждый день махал мечом вот так. Хотя от этого у него только ладони становились чуть твёрже да мышцы немного крепли. Он делал это каждый день. Одинаково. Всегда. Постоянно. Как так можно?

Сначала казалось, что Рагна отвечает ей, но под конец он уже явно говорил сам с собой.

Или он с самого начала говорил сам с собой?

Дунбакель взглянула Рагне в глаза, пытаясь понять, что с ним такое.

Глаза у него странно горели.

Так смотрят, когда человек чем-то захвачен, поглощён до конца.

Сейчас с ним лучше было не заговаривать.

«Он не мог справиться даже с гулем?»

И всё равно махал мечом? Каждый день? Одно и то же?

— Он такой. Всегда был такой. Человек, которому вообще чудо, что жив, и совершенно непонятно, с чего он решил жить клинком. А потом непонятно когда вырос до этого.

Человек по имени Рем тоже вставил слово. До этого он не проявлял интереса, но стоило разговору зайти об Энкриде, как он тут же подошёл и заговорил.

В его голосе и манере не осталось и следа того, кто ковырял её раны и издевался.

Но псих оставался психом, поэтому Дунбакель всё же осторожно сдвинулась в сторону.

А потом снова посмотрела на Энкрида, который всё ещё шёл и махал мечом.

Дунбакель подумала:

«А я когда перестала?»

После того как её изгнали из зверолюдов, она рвалась выжить.

Потом поняла, что она лишь наполовину зверолюдка.

Решила, что, раз не сможет научиться зверолюдским приёмам и прочему, дальше ей уже не подняться.

Она больше не видела ни роста, ни возможности стать сильнее. Не видела пути вперёд — и потому бросила тренировки, бросила закалку.

«Этот человек когда-то не мог справиться даже с одним гулем?»

Рядом псих по имени Рем бормотал:

— И года не прошло. Может, он на самом деле гений? Нет, точно нет. Точно не был.

Год?

Можно ли за год пройти путь от человека, который не способен убить гуля, до такого?

Дунбакель сама не заметила, как уставилась в спину Энкрида.

Удивительный, странный человек. Он поднялся не благодаря выдающемуся таланту, а, несмотря на его нехватку, каждый день махал мечом?

Им незачем лгать ей, значит, это правда.

Всё происходящее не переставало удивлять Дунбакель.

А между удивлением и любопытством вдруг вспыхнула зависть.

И сожаление: что было бы, живи она так же?

Покончив с коротким сожалением, Дунбакель повела взглядом из стороны в сторону.

«Хм».

Внешне она ничем себя не выдала, но знак Чёрного Клинка заметила.

Теперь нужно было выбирать.

Сказать? Или сделать вид, что ничего не видела?

Развилка.

Именно так.

Дунбакель колебалась, а карета остановилась.

— Здесь передохнём и двинемся дальше.

Сказал телохранитель в чёрном, исполнявший ещё и роль кучера.

И Энкрид остановил меч.