Глава 189 — Так, паршивка, пора тебя проучить
— Хороший меч.
Энкрид забрал у кузнеца меч.
— И это тоже забирай.
В придачу ему досталась кираса из железных пластин. Крепилась она только по бокам, на заклёпках.
Плечам ничего не мешало — удобно, спору нет, но наплечники, похоже, придётся искать отдельно.
В углу кузницы Энкрид заметил груду металлического лома.
В Бордер-Гарде было ещё две кузницы.
Но лучшие руки — здесь.
Собственного кузнеца у лорда Бордер-Гарда не имелось, так что все три кузницы снабжали оружием казармы.
Сражения закончились, пришла пора запасать припасы; из всякого лома теперь станут ковать копья, мечи, дробящее оружие и прочее.
Иными словами, перед Энкридом стоял кузнец, который и без того зашивался, но всё равно надорвался, приводя в порядок его меч.
— Держи.
Дзинь.
Он подбросил одну золотую монету, а сверху добавил ещё несколько.
— Многовато.
— На сдачу купи жене цветов.
Кузнец уставился на Энкрида запавшими глазами.
Дают — бери и трать. Чего таращиться?
С кронами у Энкрида в последнее время было совсем неплохо. Да и не относился он к людям, которые кроны берегут.
Крайс называл это главным недостатком командира.
На деле же во взводе — нет, уже в роте — единственным, кто трясся над кронами, был сам Крайс.
Даже Фин не отличалась особой расчётливостью.
Про Эстер и говорить нечего: она всё-таки пантера.
«Хотя правильно ли вообще считать Эстер бойцом отряда?»
Но что поделаешь, если она успела столько натворить.
В штат её не впишешь, зато товарищем признать пантеру вполне можно.
Как ни крути, Рем, Рагна, Аудин, Саксен — все они швыряли кроны направо и налево, разве нет?
По крайней мере, вроде бы.
Хотя первенство среди них, конечно, держал Энкрид.
Получал ли он наградные деньги, вытряхивал ли сокровищницу — стоило кронам набиться в кошель, он тратил их без колебаний.
После кузницы ничего не изменилось.
Дзинь.
— Бери.
Золотая монета взлетела в воздух, и грубая ладонь тут же её перехватила.
Это был кожевник Джон.
Джон знал своё дело. Некоторые бродячие торговцы, заглядывавшие во владение, приходили именно ради него.
С кожей он обращался так, что заслуживал имени мастера-ремесленника. До обычного ремесленника ему было далеко — он давно перерос этот уровень.
На этот раз Энкрид получил от него кожаные наручи. Они защищали руку от запястья до локтя.
Плотно охватывали предплечье, но оставались и мягкими, и прочными.
Чёрные, как смоль; снизу их стягивал и обматывал кожаный шнур из того же материала.
Сразу было видно: над каждой мелочью подумали.
Мастерская работа проглядывала во всём. За такое и золотой монеты не жалко.
— Шкура магического зверя. Трижды пропитана маслом.
Одной золотой монеты, выходит, мало.
Дзинь — ещё одна.
— Теперь в самый раз.
Мастер Джон всегда брал ровно сколько следует. Добросовестный кожевник.
Потому-то бродячие торговцы и протаптывали к нему порог.
Обычно стоит человеку хоть чуть-чуть сойти за мастера — и цены тут же взлетают до небес. Джон был не из таких.
В любом случае шкура магического зверя — материал тяжёлый. Для одной только выделки нужны особые реагенты, да и с ними часто выходит брак.
В столице, может, такое достать и просто. На пограничье — кто знает.
«Кроме меня, у кого-нибудь ещё есть подобная вещь?»
Вряд ли.
Меч тоже радовал. Злой дух, обучавший Энкрида фехтованию, исчез, а меч, служивший ему сосудом, — меч, который не грех было назвать демоническим, — теперь стал обычной железякой.
Он мягко отливал синим; на рукоять, которую кузнец выточил с особым старанием, была намотана оленья кожа, а круглое крепкое навершие и вовсе пришлось Энкриду по душе.
— Забирайте, что ли. Время свободное было.
Видимо, дело было в том, что он давно не появлялся на рынке.
К нему подошёл сапожник, с которым Энкрид встретился тогда, когда открывал врата шестого чувства, и протянул сапоги.
Подошва у них была толще прежней, а подъём усилен жёсткой оболочкой.
Одного взгляда хватало понять: вещь сделана не абы как.
— Слепил кое-как, продавать совестно.
И что это за смешная чушь?
— Отец, так и скажите, что просто хотите подарить.
Стоявшая рядом дочь улыбнулась — широко, светло.
Пальцы Энкрида снова щёлкнули монетой.
Дзинь!
Золотая.
Дочь поймала её.
— Это много.
— Останется — потратишь как захочешь.
Энкрид разбрасывался монетами, а по дороге получил целую охапку пряного вяленого мяса.
Ему дали и пару бутылок вина. Вкус оказался неплох.
Но зачем ему уголь?
— Хороший уголь.
И куда его девать? Жарить мясо на углях?
Забавные всё-таки люди.
Может, это сила гильдии Гильпина? Казалось, тёмные, грязные пятна во владении изрядно оттёрли.
Конечно, кое-что оттереть было невозможно.
Например.
— Простолюдин, с дороги.
Вот таких дворянских ублюдков.
На улице Энкриду попался дворянин с телохранителем.
Завидев его, дворянин нарочно скривил губы в усмешке. Насмешка была явная.
— Командир роты? Ты? Смехотворно. Не знаю, какую пакость ты провернул с Маркусом, но это была ошибка.
Хм. Будь на месте Энкрида Рем, он, пожалуй, раскроил бы ему башку топором сразу после этих слов.
Нет, скорее кулак полетел бы ещё на «с дороги».
Оставалось только молиться, чтобы этому типу не вздумалось сказать такое Рему.
Выглядел дворянин так, будто мог водить дружбу с гулем. Узкие глаза, тонкие губы. Лицо человека, который всю жизнь прожил мелко и подло.
Внешность, конечно, не доказывает всего, но этот ублюдок, похоже, и жил именно так, как выглядел. Да и слухов об этом ходило достаточно.
«Луагарне от такого лица точно передёрнуло бы».
Фроки ценят внешность. Причём человеческую.
Странная всё-таки раса.
И такой фрок, выходит, на Энкрида запал.
— Хмф.
Дворянский ублюдок прошёл мимо, ведя за собой одного телохранителя. Видимо, на рынке у него было какое-то дело; направлялся он к городским воротам.
Он и раньше открыто показывал, что терпеть Энкрида не может. Ничего нового. Поэтому Энкрид остался спокоен.
Зато торговец фруктами рядом пробормотал:
— Паскудная сволочь. Чтоб он от говняной заразы сдох.
Ого. Какая творческая ругань.
Как там, кстати, звали этого ублюдка?
Когда-то он слышал имя, но знать его не было никакой нужды.
Главное — не дать ему столкнуться с Ремом.
— Интересно, чем там занят любитель нападать на начальство.
Энкрид напел себе под нос эту мысль и вернулся в часть.
А Рем вдруг выдал ни с того ни с сего:
— Не думаете где-нибудь раздобыть ещё одного вроде Эндрю?
— М?
— Что-то рукам в последнее время скучновато.
Опасно. Это был сигнал ремовой неудовлетворённости.
— Спарринг?
Пожар следовало тушить немедленно. Спарринг вышел довольно жёстким — до того, что Энкрид без разбору пускал в ход Сердце чудовищной силы.
— Смотрю, наручи у вас что надо.
Рем заметил смену снаряжения. И глаз у него острый.
— И меч вроде не из простых?
— По дороге подобрал.
Примерно на этом разговоре спарринг и закончился; к вечеру у Энкрида ломило всё тело.
Давно ли он так перегружался на спаррингах?
Зато ремова неудовлетворённость более-менее улеглась.
— Сегодня, похоже, спать буду хорошо.
То он не по-ремовски мучился мыслями — становиться рыцарем или нет, — а теперь снова был в порядке.
— Вот и спи.
Вечером Аудин, как обычно, закончил молитву и позвал Энкрида:
— Брат-командир роты.
— Что?
— Не желаете сегодня выйти в ночной патруль?
Сказав это, медведь мягко улыбнулся. Огромный, но улыбка у него была на редкость мирная. Если посмотреть так, Аудин, вздумай он всерьёз обольщать женщин, наверняка мог бы многого добиться.
Энкрид начинал понимать, почему Крайс так хотел затащить его в свой салон.
— Как насчёт стать жрецом ночных улиц?
Крайс иной раз и такими словами подкидывал ему наживку.
Но Аудин только улыбался. Видимо, даже отвечать не считал нужным.
Так или иначе, сейчас Аудин выглядел человеком, которому есть что сказать. Если, конечно, он и правда не предлагал просто прогуляться ночью.
— Пойдём.
Из-за всей этой отдельной роты Энкрида освободили от всех нарядов, и в казармах ему уже становилось неловко.
Так что патруль вышел как бы случайным и почти прогулочным.
Аудину надо было поговорить, ночной патруль давал хороший предлог, да и сам Энкрид подумывал хоть раз сделать что-нибудь, похожее на службу.
— В священном писании есть слова: важнее не день, когда ты надрываешься, а день, когда правильно наращиваешь достигнутое. Смысл этих слов в том, что…
Проповедь. Обычная его проповедь.
Иногда казалось, что Аудин говорит много. Слишком много. Особенно когда дело касалось проповедей и священного писания.
И Фин это терпит?
— А с Фин как?
Он ведь собирался за ней ухаживать.
— Тружусь над тем, чтобы обратить сестру в веру.
Внушать вероучение женщине, которую собираешься уложить в постель? Аудину это, конечно, подходило, но для женщины, пожалуй, звучало довольно обидно.
Хотя Фин каждый день выглядела вполне довольной.
— Суть вот в чём. Лучше гонять тело в разумных пределах, чем чрезмерно его насиловать, брат-командир роты.
И ведь каждый раз помнит, что должность изменилась, и обращение меняет без запинки.
Энкрид выслушал Аудина и кивнул. Он понял. В последнее время он действительно гонял себя так, будто за ним кто-то гнался.
Словно…
«Вот-вот ухвачу, а оно никак не даётся».
Он размахивал мечом, пускал в ход Сердце чудовищной силы.
Во всём этом ему всё время казалось: ещё шаг — и он поднимется выше. Может, поэтому внутри и завелось что-то похожее на нетерпение.
Даже если человек не знает отчаяния и краха, это не значит, что его нельзя подстегнуть спешкой. Нельзя сказать, что Энкрид и правда решил надорваться, но настрой меняет поступки, а поступки — отношение. От этого меняется и взгляд на мир.
Хороший урок.
— Значит, так?
— Именно так.
Услышать пару слов, счесть их верными — и тут же признать правоту. Это было одним из главных достоинств Энкрида.
Правда…
«Совесть у тебя, видать, сдохла. И это говоришь ты?»
Кто каждый день, прикрываясь техникой изоляции, занимался тем, что пробивал собственные пределы?
— Когда я присматриваю, это не чрезмерная нагрузка, а ровно тот уровень, который нужен.
Энкрид сказал это взглядом; Аудин ответил вслух.
— В последнее время мне кажется, что мои взгляды слишком легко читают.
— Вы слишком легко всё показываете.
Энкрид фыркнул.
Аудин тоже улыбнулся.
Они пошли по боевой галерее, совмещая прогулку с патрулём, и несколько знакомых солдат отдали им воинское приветствие.
— Просто внеплановый обход. Не отвлекайтесь.
Владение было мирным. Безопасным. Что бы ни творилось вокруг, эти стены его защитят.
«Кажется, мне говорили любить владение?»
С лунным светом за спиной он смотрел на владение, утонувшее во тьме. С боевой галереи оно лежало у него под ногами.
Летние насекомые звенели в ночи и щекотали слух.
«Насчёт любви не знаю».
Но он, по крайней мере, не стал бы стоять и смотреть, как этих людей убивают у него на глазах.
Защищай слабых.
С этого обычно начинают, когда говорят о рыцарском кодексе.
Кто-то назвал бы это предлогом, чтобы размахивать рыцарской силой.
«Но если сила есть, а ты не умеешь пустить её как следует, ты просто отморозок».
Мечтой Энкрида было не стать отморозком. Под лунным светом в груди становилось жарче. Он не верил, что можно сделаться рыцарем за одно утро.
Впереди ещё долгий путь.
У него была Воля. И он понимал: учиться ещё есть чему.
Но прежде нужно как следует переварить то, что уже есть.
Новая школа меча не заставила его забросить старое.
«Есть куда закаляться дальше».
Раз Энкрид сам так решил, значит, так и было.
Он как раз задумался, почти опьянев от лунного света, когда уши насторожились.
— Что-то есть.
Аудин тоже отреагировал. И тут же резкий звериный дух ударил в нос, а на стену с частым скрежетом взметнулось что-то огромное.
— Кхра-а-а-а-р!
Рёв хищника. Нет, магического зверя. В этом рёве была сила, расшатывающая человеческую волю.
— А… а…
Солдат, оказавшийся прямо перед тварью, оцепенел.
Энкрид ещё не успел двинуться.
Едва прозвучал рёв, лунный свет пересёк медведь. Ловкий медведь. До ужаса быстрый.
Аудин.
— Кхр-р!
Перед ними стояла мантикора. Хвост скорпиона, львиная голова и львиное тело; магический зверь высшего ранга — нет, монстр и магический зверь одновременно.
Один её рёв сковывал противника.
А стоило задеть скорпионьим хвостом — яд тут же отправлял человека переселяться на тот свет.
С такими тварями не велят связываться даже силами приличной роты.
Магические звери бывают разными.
Мантикору нельзя сравнивать с какой-нибудь демонической гиеной.
Для обычного солдата такая тварь — по-настоящему чудовищная, страшная до дрожи — была живым кошмаром.
— Котик, ночью так шуметь нельзя. Людей разбудишь.
Когда Аудин принялся мягко уговаривать это чудовище, мантикора будто мгновенно рухнула до уровня дворовой кошки.
Увидев Аудина, она припала к земле.
Аудин стоял свободно, лишь поднял перед собой обе руки. Ладони были открыты наполовину, большие пальцы обращены к нему самому.
Тем временем Энкрид схватил оцепеневшего солдата за загривок и оттащил.
— Глубоко вдохни, выдохни и двигайся. Начинай напрягать тело с кончиков пальцев, медленно.
— А… да!
У мантикоры даже рёв давил на противника. Энкрид вполголоса объяснил, как это давление сбросить.
Один из солдат, стоявших на страже на боевой галерее, схватился за свисток. Ещё миг — и засвистит.
— Погоди.
Энкрид не хотел, чтобы лишний звук сделал солдата целью мантикоры, и ещё раз остановил его взглядом.
Даже скованный страхом, солдат точно подчинился приказу.
— Назад.
Пока Энкрид отводил солдата с боевой галереи, мантикора рванулась.
Она разрезала лунный свет, бросилась вперёд и махнула передней лапой. Быстрая. Всё-таки магический зверь высшего ранга.
Она лишь легко оттолкнулась от земли, но за ней остался смазанный след. Взгляд Энкрида проследил всё движение.
Целью был Аудин. Он на волосок ушёл от лапы и выбросил левый кулак.
«А».
Энкрид восхищённо выдохнул про себя. Идеальное уклонение — и следом контрудар.
Это шло в той же логике, что и часть фехтования, которому он недавно научился.
«Отступи ногой, впусти противника в свою дистанцию, затем поверни корпус, создай пространство и бей. Если ты предугадал атаку, это возможно».
В памяти всплыли слова Луагарне, и поверх них легли удар и движение Аудина.
Повернув корпус, Аудин вогнал кулак мантикоре в морду.
Бум!
Гулко и приятно хлопнуло, будто ударили в кожаный барабан.
Тварь, заскребя лапами, рухнула на пол и покатилась вбок.
Р-р-р!
Избитый магический зверь зарычал от боли.
— Ну-ка, сейчас получишь.
После этого Аудин превратился в учителя, который отчитывает ребёнка.
Ну, просто ребёнком оказался магический зверь высшего ранга, способный сожрать роту.
В остальном всё выглядело почти буднично: нотация, наставление и проповедь вперемешку.