Глава 317 — Священный храм Дану

Они шли по толстому ковру опавших листьев, и звон медных чаш сопровождал каждый шаг. Постепенно усталость дороги отступала, мысли, ещё недавно цеплявшиеся за дом, за землю, за грамоту, рассыпались и уходили куда-то между стволами. Казалось, человек сам растворяется в лесу: становится дыханием, шорохом, движением ветра.

Селисис уже не знал, долго ли они шли, когда впереди, прямо на тропе, показались ворота.

По обеим сторонам стояли две тяжёлые белые глыбы, выше человеческого роста; на них сверху лежал более тонкий белый камень, образуя каменную дверь.

Издали казалось, будто две стоящие глыбы имеют очертания мужчины и женщины. Но стоило подойти ближе — и никакой явной работы резца уже нельзя было различить. Будто сама земля когда-то подняла эти камни из себя и поставила здесь сторожами.

В середине верхней плиты был вырезан полукруглый знак, похожий на волну, поднятую речным течением. Когда солнечный луч пробивался сквозь листву и касался этого знака, тот вдруг вспыхивал ослепительным многоцветным блеском.

Жители Сегестики и скордискские рабы, в чьих сердцах с детства жила почтительность к священным камням, дошли до этого места — и разом, с глухим шорохом одежды и коленей по листьям, опустились на землю.

Ведший их друид тихо сказал:

— Встаньте. Скорее. Пройдёте через эти священные каменные врата — и будете у храма.

Прокл, единственный не вставший на колени, первым прошёл под камнем. Селисис поспешно поднялся и шагнул следом.

Едва он миновал врата, свет ударил в глаза. Он зажмурился, потом медленно, осторожно открыл веки. Лишь спустя несколько мгновений мир перестал быть белым пятном и обрёл очертания.

Тропа, по которой они шли прежде, была тесно окружена деревьями; густые ветви задерживали солнце, и под кронами царил полумрак. Здесь же открывалась ровная зелёная поляна. Свет падал на неё свободно, без преград, широким тёплым потоком. Глаза просто не успели привыкнуть.

Но для простых деревенских людей вроде Селисиса это было не игрой света и тени, а явлением силы богини Дану. И потому страх, уже и без того живший в них, стал глубже и тише.

Те, кто прошёл через каменные врата, невольно устремили взгляды к середине поляны. Там цвели белые цветы — несчётные, густые, один к одному, словно кто-то разостлал перед храмом мягкий белый ковёр. От этого всё вокруг казалось ещё чище, ещё отрешённее от земного.

Кто-то из деревенских видел такие цветы прежде, когда пас скот в холмах. Они росли по одиночке, рассыпанные по склонам, распускались поздней осенью и держались до следующей весны. Но чтобы их было столько, чтобы они лежали такой плотной белой пеленой и горели так празднично, — нет, такое могло случиться только по милости богини Дану.

И люди, с каждым мигом всё более благоговейные, почти украдкой подняли глаза к величественной фигуре в центре.

Статуя богини Дану была высотой больше трёх метров. Левой рукой она держала за руку живого, словно готового вот-вот рассмеяться ребёнка, правой поддерживала на голове кувшин. Тело её слегка склонялось вперёд; вода из кувшина лилась вниз и превращалась в одеяние, струящееся по плечам и стану. Это одеяние было лёгким и прекрасным, как тканый узор в облачном тумане: оно и открывало мягкую стройность её тела, и вместе с тем придавало облику божественную торжественность.

Лицо её было нежным, как цветок лотоса в начале лета, свежим, спокойным. Глаза — глубокими и ясными; казалось, они видят не лицо человека, а всё, что он прячет в груди. Улыбка её была тёплой, словно весеннее солнце, но в изгибе бровей жила тихая скорбь, будто богиня давно знает все земные беды и не отворачивается ни от одной. Губы её были чуть приоткрыты, и всякому, кто приходил поклониться, могло почудиться, что она спрашивает с ласковой тревогой:

«Дитя моё, как ты жил в эти дни?»

Селисис смотрел на богиню Дану, и сердце его вдруг наполнилось такой близостью, что он сам испугался. Перед ним, из глубины лет, поднялось лицо матери — почти забытое, стёртое бедностью, трудом, чужими дорогами. В тот день, когда его должны были отправить в Саватой, она крепко прижимала его к себе, снова и снова повторяла наставления, а в её глазах стояла та же забота и та же невозможность отпустить, что теперь — в глазах богини.

Слёзы покатились по щекам прежде, чем он успел понять, что плачет. Селисис уже поднял руку, чтобы вытереть их, но рядом кто-то всхлипнул вслух. Он незаметно повернул голову: это был Лердус. Слёзы текли у него по лицу так обильно, словно он и не пытался их удержать.

— Священное место. Прошу по возможности сохранять тишину.

Низкий голос донёсся спереди.

До этого взоры деревенских были прикованы к статуе, и только теперь Селисис заметил, что по обе стороны от неё стоят двое стариков — в венцах из цветов, в длинных одеждах, с длинными волосами и бородами.

Тот, кто произнёс эти слова, показался Селисису знакомым. Он прищурился, вгляделся пристальнее — и узнал его. Это был Гемигас, бывший верховный жрец Сегестики.

Узнал его не один Селисис. Многие в толпе тоже зашевелились: каждое начало лета Гемигас совершал для племени жертвенный обряд во имя будущего урожая, а деревня № 21 лежала недалеко от главного городища, и её жители часто ходили туда поглазеть на праздник. Этого жреца они знали.

Но теперь никто не удивился, почему Гемигас стоит здесь. После увиденного им казалось естественным, что он вступил в Никс и стал жрецом богини Дану. Иначе и быть не могло.

— Пусть помощники жрецов выведут верующих для поклонения, — тихо сказал другой старик.

С края поляны сразу подошли четверо молодых друидов в длинных одеждах и травяных венцах.

Только тут люди заметили: перед дубовой рощей, по окружности поляны, стоит целый ряд молодых мужчин в таких же одеждах. Их было не меньше сорока.

Четверо друидов вошли в толпу и велели десяти первым деревенским выйти к белым цветам, лицом к статуе богини. Среди этих десяти оказался и Селисис. Прокла с ними не было: он уже считался полноправным соплеменником и не нуждался в клятве перед статуей.

Чем ближе Селисис подходил, тем яснее проступало лицо богини. Её чистые глаза будто двигались вместе с ним: с доброй улыбкой, неотрывно, спокойно, они всё время смотрели именно на него. Сердце его забилось быстрее, сильнее, и в этом биении было уже не одно только благоговение, но и радость — робкая, детская.

То же самое испытывал каждый, кто выходил вперёд.

Старый друид выпрямился и произнёс торжественно:

— Пусть потомок богини Дану, верховный жрец племени Никс и вождь Максимус благословит верующих и поведёт их к клятве!

Сказав это, он склонил голову. Все прочие друиды тоже согнулись в поклоне.

Из-за статуи богини Дану вышел молодой человек. Он тоже был в длинной одежде, но на голове его сиял золотой венец. Солнце легло ему на плечи и окружило такой яркостью, что смотреть прямо было трудно.

Селисис и остальные невольно опустили головы, но внутри у него всё дрогнуло:

Максимус.

Так вот он какой — вождь Никса, тот самый, кто победил Андреса и Каброса, кто уничтожил Сегестику.

Любопытство всё же пересилило страх. Селисис украдкой поднял глаза и увидел: молодой племенной вождь спокойно встал возле жертвенного стола, чуть сбоку перед статуей богини Дану. На первый взгляд казалось, что справа от него совсем рядом стоит тот живой, озорной ребёнок, затем сама богиня, — и все трое находятся будто на одной линии.

И вдруг лицо Максимуса показалось Селисису странно знакомым. Он перевёл взгляд на детскую фигуру рядом с богиней.

Словно молния сверкнула в голове. Селисиса пробрала дрожь.

Ребёнок был похож на вождя Никса...

Неужели дитя, которого держит за руку богиня Дану, — это сам Максимус?

Так вот почему. Вот почему друид назвал вождя Никса потомком богини Дану.

После этого Максимус в глазах Селисиса стал ещё недосягаемее, ещё величавее. Его глаза — ясные, глубокие — казались удивительно схожими с глазами статуи богини, словно могли втянуть в себя душу целиком.

Селисис наклонился ниже, а в груди у него поднималось почти невыносимое возбуждение.

Максимус заговорил. Голос его был протяжен и мягок, как ровный ветер над травой:

— Мириады лет назад мир наш пребывал в хаосе, и в этом хаосе зрела великая богиня Дану... Сколько прошло времени — не знает никто. Но богиня родилась, и появилась суша; из земли хлынули реки; возник свет — и вместе с ним тьма. Потом пришли весна и лето, осень и зима, начали сменять друг друга круг за кругом; годы потекли бесконечно, всё живое стало множиться... И наконец появились мы, люди.

Голос Максимуса окреп, стал громче и ударил в сердца всех, кто стоял на поляне:

— Богиня Дану — мать земли и исток вод! Она мать всего живого, мать всех людей! Ныне она хранит племя Никс и является его покровительницей. Иллирийцы ли вы, панноны, скордиски... или любой иной народ, живущий в этих горах, на этой равнине, на этой земле, — если вы пожелаете вступить в Никс и будете почитать её с чистым сердцем, она защитит вас. Если же вы станете врагами Никса, она отвернётся от вас. Дети богини, поднимите головы!

Селисис и остальные послушно подняли лица. Теперь статуя богини Дану и вождь Максимус уже не казались ослепительными. Солнце всё ещё лежало на них, но свет стал не режущим, а ясным и тёплым.

К ним подошли молодые люди в длинных одеждах. Каждому подали маленький деревянный сосуд. В сосуде была земля, размешанная с водой. Молодые служители жестом велели держать сосуд левой рукой, а правую ладонь положить на влажную почву.

Селисис сделал всё как было велено. Остальные тоже.

Максимус сказал:

— Земля под вашими ладонями — самая плодородная почва этих мест. Вода, которую вы держите, — чистейшая вода, рождённая от снега на горных вершинах. Земля и вода — плоть богини. Через них ей станут ведомы ваши помыслы. И теперь...

Лицо Максимуса стало строгим, голос — тяжёлым, глубоким:

— Я спрашиваю, вы отвечаете. Перед лицом богини дайте самые верные ваши обещания.

— Сможете ли вы почитать богиню Дану до конца своих дней и не отступиться?

— Сможем!

Ответ прозвучал сразу, дружно, без колебания.

— Сможете ли вы быть верными племени Никс и никогда не предать его?

— Сможем!

И снова голоса слились в один. В эту минуту никто уже не думал о том, что без клятвы он лишится земли. В головах было другое: «Богиня Дану хранит Никс; вождь Никса — её потомок. Как же можно предать Никс?»

— Сможете ли вы в племени Никс мирно жить с соплеменниками иных народов — например, со скордисками, — и вместе строить добрый дом для всех?

— Сможем! — быстро ответил Селисис.

У других голоса на миг запнулись. Но здесь, на священной поляне, перед всепринимающей улыбкой богини и строгим величием Максимуса, они всё же подавили сомнение и произнесли утвердительный ответ.