Глава 316 — Раздача земли и путь к храму

Селисис принадлежал к тем людям, что умели держать себя в руках лучше прочих. Но теперь и он, забыв всякую сдержанность, выкрикнул, почти сорвав голос:

— Я здесь!

Служащий земледельческого отдела Никса оглядел его с ног до головы, затем перевёл взгляд на деревенского старосту Прокла.

Прокл кивнул:

— Это Селисис.

Служащий сверился с ведомостью распределения земли соплеменникам деревни № 21, потом взял у стоявшего рядом товарища план межевания той же деревни и долго, внимательно водил глазами по линиям и отметкам. Наконец махнул рукой:

— Прошу за мной.

Он прошёл немного к востоку и остановился у деревянной дощечки, в которую был врезан номер.

— Отсюда отсчитываются пятьдесят му земли. Они отводятся тебе.

Едва он это сказал, двое подростков, сопровождавших его, перешагнули за дощечку, вошли в поле и, обернувшись, поманили Селисиса.

Селисис ступил на землю, которая вот-вот должна была стать его собственной, и от этого первого шага у него словно подогнулись колени. Земля была ещё чужая — и уже его. Она лежала перед ним спокойно, тёмная, пахнущая осенью, а в груди у него что-то билось так часто, будто он не по полю шёл, а к алтарю.

Пройдя за подростками несколько десятков шагов, он увидел впереди ряд воткнутых в землю кольев.

— Это десять му, — сказал один из мальчишек.

Когда люди земледельческого отдела приходили сюда мерить поля, они брали десять му за основную меру.

Селисис проследил взглядом направление, которое показал подросток, затем неторопливо огляделся, прикидывая расстояние до кольев с трёх других сторон. Счёту его никто не учил, но он полжизни провёл в борозде, и глаз у него на землю был верный: такую меру крестьянин чувствует не хуже, чем вес хлебного мешка на плече.

— Да, — кивнул он. — Примерно десять му.

— Какие ещё «примерно»? — недовольно вскинулся второй подросток. — Это ровно десять му! Мы тут всё не один раз перемеряли. Не веришь — потом сам верёвку возьми и промерь.

Селисис понял, что сказал лишнее, и поспешно поправился:

— Верно. Десять му.

Подросток удовлетворённо хмыкнул, задрал подбородок и пошёл дальше. Они прошли почти двести шагов, четыре раза останавливались, выдёргивали колья — больше двадцати штук, так что и у Селисиса руки скоро оказались заняты целой охапкой.

Наконец он встал у дальнего края своего надела и обернулся.

Та дощечка, от которой они начинали, уже расплывалась вдали. Пятьдесят му... Это ведь куда больше прежних двадцати! А если когда-нибудь дадут сто — каким же тогда станет поле? Тут поневоле поймёшь, зачем Никс велит переходить на трёхполье: попробуй-ка обработай такую землю одной семьёй — душу вынешь, а до конца всё равно не дойдёшь.

Не окликни его подростки, Селисис, пожалуй, простоял бы на новом поле до полудня, ходил бы по нему, трогал землю ладонью, смотрел на межевые знаки и всё не мог бы наглядеться.

Служащий земледельческого отдела достал две бумаги, которые он назвал «земельной грамотой соплеменника Никса», и передал их Селисису.

Селисис не знал ни одного знака из тех, что чернели на бумаге. Ему оставалось только, как велел служащий, прижать палец к краске и поставить отпечаток на обеих грамотах. Одну бумагу он забрал себе: её следовало отнести домой и хранить как драгоценность. Служащий сказал, что это законное свидетельство его права на землю; пока такая грамота у него на руках, никто в племени Никс не посмеет отнять у него этот надел.

И тогда же Селисис тихо, про себя, поклялся: сына надо отдать в племенную школу Никса. Пусть учится этим таинственным письменам. Пусть не стоит когда-нибудь, как стоит теперь его отец, с бесценной бумагой в руках — и не понимает, что на ней написано.

Радовался в тот день не один Селисис. Никсийцы сдержали обещание: каждая семья жителей Сегестики получила по пятьдесят му. И всем вдруг показалось, что небо стало особенно синим, земля — особенно щедрой, а вступить в Никс, пожалуй, и впрямь не худшая доля.

Жители Сегестики и скордискские рабы, недавно приписанные к этой деревне, прожили ещё один день без ссор и столкновений.

Радость от полученной земли была так велика, что многие в ту ночь почти не сомкнули глаз.

На следующее утро деревенские поднялись рано, кое-как проглотили завтрак и поспешили к старосте Проклу. Они хотели спросить у него, с чего начинать уход за новыми полями, когда выходить, как делить работу по семьям, где брать волов.

Но Прокл объявил другое:

— Всем собраться на площади. Есть важное сообщение.

С тех пор как никсийцы пришли в их деревню, жители Сегестики всего за несколько дней успели побывать уже на нескольких сходах. Прежде, за добрый десяток лет, такого почти не случалось. Племенные дела решали вожди и старейшины, а потом каждый распоряжался своими людьми. Простому люду дозволялось собираться разве что на жертвенные празднества да ещё смотреть, как вожди и старейшины разбирают тяжбы или судят преступников. Смотреть — не больше.

У никсийцев же всякое большое дело начиналось со схода. Там позволяли спрашивать, спорить, рассуждать. Это было странно, ново, тревожно — и вместе с тем льстило сердцу. Люди порою даже забывали, что Никс ещё недавно был врагом, а они сами оказались вынуждены вступить в племя, сокрушившее их Сегестику.

На этот раз староста Прокл сообщил: храм Дану уже построен. Все должны немедленно отправиться туда для поклонения и принести клятву богине Дану.

Прокл говорил особенно строго. Каждый обязан был взять с собой земельную грамоту; лишь после поклонения в храме, клятвы и проверки жрецом грамота станет по-настоящему действительной, а сам её владелец — официально вступившим в племя Никс резервным соплеменником. Тот, кто не явится, будет причислен к инородным вспомогательным жителям, лишится всего полученного и под стражей отправится в лагерь возле главного городища.

Люди слушали — и у них внутри холодело. С таким трудом они приглушили страх перед никсийцами, с таким трудом заставили себя не захлёбываться в стыде за вступление в новое племя, только начали приживаться, только вчера получили землю, о которой мечтали долгие годы... Неужели всё это снова может рассыпаться в прах?

И каждый бросился домой. Схватить грамоту. Прижать к груди. Бежать обратно на площадь.

Только бы не забыли. Только бы не вычеркнули.

Утром Прокл повёл на запад всех жителей деревни — более восьмисот человек.

Майантиас не стал отправлять за ними своих людей. В последние дни жители деревни № 21 вели себя смирно, и он не думал, что на таком важном повороте они вдруг вздумают совершить глупость. Да и вооружённым воинам входить в храм не дозволялось.

День выдался ясный. Небо стояло высокое, чистое; солнце грело мягко; лёгкий ветерок пробегал по дороге, но холода в нём почти не было.

Многие из тех, кто шёл в колонне, за эти дни ни разу не отходили далеко от деревни, и теперь в них проснулось почти детское возбуждение. Они переговаривались, смеялись, кто-то даже пристал к Проклу с вопросами:

— А как выглядит храм?

— А статуя богини Дану какая?

Прокл и сам никогда не видел храма. Отвечать ему было нечего, и он только неопределённо отмахивался:

— Не торопитесь. Увидите — сами узнаете.

На грунтовой дороге, связывавшей главное городище Сегестики с заставой у Лесного прохода, шла не одна деревня № 21. То слева, то справа, то впереди виднелись другие отряды сельчан; одна колонна вливалась в другую, и вскоре вся дорога превратилась в длинного, живого змея, которому не было видно ни головы, ни хвоста.

Некоторые жители двадцать первой деревни то и дело отбегали вперёд или назад, разыскивая знакомых, перекидывались словами, смеялись, спрашивали новости. Селисису приходилось бегать за ними и напоминать, чтобы они не отрывались от своей колонны слишком надолго.

Когда они приблизились к заставе у Лесного прохода, дорога повернула на юго-запад. Сразу стало заметно, что путь под ногами новый: свежесрезанная земля ещё не успела утрамбоваться, местами пахло корнями и сырой глиной. Дорога тянулась прямо к краю леса.

Там была расчищена широкая площадка, а рядом стояли несколько соломенных хижин. Возле них — семь или восемь молодых мужчин в льняных длинных одеждах, с дубовыми посохами в руках и травяными венцами на головах. Они расставляли жителей разных деревень по площадке.

Едва Селисис увидел их наряд, он понял: друиды. В юности, в Саватое, он часто встречал таких людей. Позднее, когда Сегестика стала хозяйкой этих мест, людей в таком облачении уже не видели; даже имя им сменили — стали звать просто жрецами.

Пока Селисис думал об этом, один из друидов подошёл ближе.

— Из какой вы деревни?

— Деревня № 21, — ответил Прокл.

— Двадцать первая... — друид на миг задумался, затем указал в сторону. — Ваше место там. Прошу следовать за мной.

Он повернулся и лёгкой, почти неслышной походкой повёл их через площадку.

— Мы уже пришли? А где храм?

— Когда же нам можно будет поклониться богине?

Несколько голосов, не сдержавшись, прозвучали слишком громко.

— Тише!

Друид тотчас обернулся и приложил палец к губам. Лицо его стало строгим.

— Перед храмом нельзя шуметь, смеяться и переговариваться без нужды. Прошу всех хранить тишину. Успокойте сердце и молитесь. Если ваша искренность будет чиста, богиня Дану почувствует ваше присутствие и подаст нам знак. Тогда настанет час, когда вы сможете предстать перед ней.

Голос друида был мягок, но в этой мягкости таилась непонятная власть. Разговоры сами собой стихли. Люди стали дышать тише. Некоторые закрыли глаза и зашевелили губами, шепча слова, слышные только им и, быть может, богине.

Селисис тоже затаил дыхание, но глаза его украдкой блуждали по сторонам. Скоро он заметил, как из леса за соломенными хижинами вышла большая группа — несколько сотен человек. Они шли с опущенными глазами, будто ещё не вернулись из того места, где только что побывали. Время от времени кто-нибудь оглядывался на деревья, и в этом взгляде было такое горькое нежелание уходить, что у Селисиса кольнуло под рёбрами.

— Деревня № 21, за мной. Пойдёмте к храму.

Голос друида вывел людей из оцепенения. Они двинулись следом, пересекли площадку, обогнули хижины и ступили на узкую тропу, ведущую в глубь леса.

Поначалу по обеим сторонам росли невысокие деревца: тонкие стволы, редкие листья, свет между ветвями. Но чем дальше они шли, тем крупнее и крепче становились деревья. Кора на них была жёсткая, с длинными морщинистыми складками; среди ветвей висели плоды величиной с птичье яйцо; овальные жёлто-красные листья всё гуще закрывали тропу сверху, сплетаясь в тёплый осенний свод.

Дубы.

Дубовая роща...

Стоило Селисису это понять, как над головой раздалось: *дзинь дзинь*.

Чистый, прозрачный звук упал с высоты, отозвался в листьях и ушёл куда-то вглубь стволов.

Селисис поднял голову. На высокой ветке висел медный сосуд, похожий на чашу; в его раскрытом зеве покачивался железный язычок.

Он посмотрел вперёд и увидел: такие же вещицы были подвешены к ветвям через короткие промежутки. Когда ветер то замирал, то налетал сильнее, задевая кроны, они отзывались разными голосами: то протяжно и мягко, как глубина тихого леса, в которой сама мысль становится медленной; то ясно и звонко, будто птицы, играя, перелетают с ветви на ветвь.