Глава 165 — Послать лазутчика

— Да, — серьёзно сказал Максимус. — И все они пользуются железными плугами. Поэтому нам нельзя задирать нос. Надо учиться у них. Они живут на этой земле несколько сотен лет; разумеется, у них есть свои особые умения. Тем более они знают здесь каждую речную излучину, каждый склон и каждый ком земли.

В отличие от Волена, бывшего римского гражданина, Максимус никогда не считал галлов и кельтов дикарями. В прошлой жизни он читал о них достаточно и знал: их уклад вовсе не был грубым и пустым. В земледелии, скотоводстве, железоделательном ремесле и обработке дерева они достигли немалого.

— Вождь, ты прав, — искренне сказал Волен. — Раз земля и без того плодородна, думаю, нам не обязательно удобрять её. Да и времени на компост у нас сейчас нет.

— У меня есть одно предложение, — сказал Максимус. — Я видел: вокруг двух восточных укреплений, у пшеничных полей, лежит немало скирд соломы. Думаю, сегестикцы держали её про запас, чтобы менять соломенные крыши. Но сейчас это слишком расточительно. Лучше сжечь часть соломы, собрать золу и смешать её с почвой. Плодородие станет выше.

— Удобрять землю золой от соломы? — Волен удивился. Он никогда о таком не слышал, и сомнение само выступило у него в голосе.

— Не только соломой. Зола от травы и от дерева тоже годится. Чем чернее зола, тем лучше она для земли. А кости, которые остаются после мяса скота и птицы, можно истолочь в порошок и тоже подмешивать в почву — это даст ей другую силу.

— Другую силу? — Волен смутился ещё больше.

Максимус объяснил уклончиво:

— Если говорить просто, чтобы посевы росли хорошо, в земле нужны по меньшей мере три вещи. Бобовые добавляют одну. Древесная и травяная зола — другую. Костная мука — третью… Вижу, ты не очень-то веришь.

— Верю! Вождь, я всему верю! — поспешно отозвался Волен.

Максимус взглянул на него и не стал разоблачать эту поспешность.

— Я советую земледельческому отделу выделить особый участок — вашу собственную опытную землю. Там будете пробовать новые способы обработки, новые удобрения, новые орудия. Если окажется, что способ хорош, тогда распространите его среди остальных соплеменников. Всё, о чём я сейчас говорил, сперва испытайте там: посмотрите, дадут ли эти грядки больше бобов и овощей, чем другие.

Волен сразу оживился. Он привык подчиняться, но были вещи, к которым относился не равнодушно, и земля была одной из них. Методы, о которых говорил Максимус, он не знал; сомневался, но не смел перечить. А опытное поле решало сразу всё: и приказ вождя будет исполнен, и слепо рисковать общими посевами не придётся.

— Вождь, это хороший способ! Я вернусь и сделаю именно так.

Он помолчал и всё-таки спросил:

— Но если эти способы повышают плодородие, нужно ли нам по-прежнему вносить навоз?

— Конечно нужно, — без колебания ответил Максимус. — Навоз улучшает землю в целом, оживляет даже бедную почву. Если соединить его с тем, что я сказал, плодородие не будет быстро падать после нескольких лет обработки. А если прибавить ещё трёхполье, будет ещё лучше.

— Что такое трёхполье?

Максимус, которому нравилось объяснять, даже слегка выпрямился.

— Ты ведь читал книгу Катона о земледелии? Там тоже есть мысли о чередовании посевов. Трёхполье — способ подробнее, стройнее и лучше: землю делят на участки и по сезонам по очереди сеют разные культуры. Так можно и урожай удерживать, и силы почвы беречь, и людей не изматывать сверх меры.

— Вождь, можешь рассказать подробно, как именно это устроить? — спросил Волен с нетерпением.

— Могу.

Максимус уже собирался продолжить, но в палатку вошёл Кассий.

— Вождь, Эмерих просит принять его. С ним один сегестикский пленник.

Максимус чуть нахмурился, затем повернулся к Волену:

— Сначала устрой дела с пахотой на той стороне реки. Когда освободишься, я подробно расскажу тебе о трёхполье.

— …Хорошо, вождь.

В голосе Волена слышалось сожаление, но он послушно поднялся и вышел.

Эмерих вошёл в палатку. За ним держался молодой мужчина с горьким, измученным лицом и скованными движениями.

— Вождь Максимус, — Эмерих поклонился. — По твоему приказу я нашёл человека, который согласен вернуться на земли Сегестики и разузнать для нас, что делает враг.

Повстанцы уже трижды побеждали сегестикцев, а последнее генеральное сражение и вовсе переломило дух пленников. Неудивительно, что этот человек смотрел на Максимуса с почти суеверным страхом.

Не успел Эмерих договорить, как молодой мужчина с глухим стуком рухнул на колени.

— Почтенный вождь! Если вы… если вы обещаете уничтожить тех, кто отнял мою жену, я стану вашим рабом. Сделаю для вас всё что угодно!

— Ты торгуешься со мной? — лицо Максимуса чуть потемнело.

Голос был негромким, но молодого человека будто ударили. Он застыл, не зная, что ответить.

Эмерих поспешил вмешаться:

— Вождь Максимус, дело вот в чём…

Молодого мужчину звали Гилипп. Он был панноном, но происходил не из племени Сегестики, а из племени месеев.

Гилипп был простым соплеменником. Со своей будущей женой он рос с детства; они знали друг друга ещё тогда, когда бегали босиком по пыльным тропам. Повзрослев, поженились. Жена его была хороша собой, и вокруг неё всегда вились мужчины. Среди них был и второй сын верховного вождя Метириса.

Этот вождич отличался от прочих. Даже после свадьбы он продолжал преследовать женщину. Однажды дошло до того, что он распустил руки и попытался силой взять то, чего не мог добиться иначе. Если бы Гилипп не подоспел вовремя, жена его была бы опозорена.

В ярости Гилипп пожаловался верховному вождю Метирису. Свидетелей оказалось немало, и Метирис не смог открыто выгородить сына. Тот не сумел отвертеться и получил наказание — не тяжёлое, но достаточное, чтобы затаить ненависть.

В начале лета, когда всё племя совершало обряд моления о богатом урожае, исчез жертвенный баран, тщательно подготовленный для богов. По подсказке того самого вождича люди нашли барана у Гилиппа во дворе, в дровяном навесе. Животное уже было зарезано и освежёвано.

Метирис пришёл в бешенство. Гилиппа схватили, не стали слушать оправданий и объявили виновным в страшном преступлении — умышленном осквернении жертвоприношения.

По древнему обычаю за это полагалась смерть. Но когда паннонские вожди поднялись против власти скордисков, они вместе с соплеменниками дали клятву: сплотиться против сильного врага и не проливать кровь своих.

К тому же жрец, пообщавшись со святыми духами, объявил народу: природные духи не желают, чтобы земля осквернилась грязной кровью Гилиппа.

В итоге его изгнали. Навсегда. Ему запретили до конца жизни ступать на землю племени бревков.

Гилипп скитался от племени к племени, но всюду на нём лежало клеймо осквернителя обряда, и его не принимали. Как раз в то время Андрес стал верховным вождём Сегестики и собирался расширять силу племени, готовясь к войне с ардиеями. Ему нужны были люди, и потому он принимал всяких бродячих паннонов без разбора.

Но и там Гилиппа сторонились. Другие панноны держались от него на расстоянии. В конце концов его отправили в новое племя Вольриса, где он годами воевал с ардиеями.

Однажды Гилипп заболел. Его сжёг сильный жар; казалось, он уже не выживет. Эмерих вытащил его травами. Гилипп был ему благодарен, и между ними завязались отношения. Так Эмерих узнал, почему Гилипп не сходится с другими паннонами, а сам Гилипп перестал ненавидеть скордискских рабов так, как ненавидел прежде.

Позднее Вольрис опрометчиво повёл войско на повстанцев, попал в ловушку и потерпел поражение. Гилиппа взяли в плен; из-за раны на ноге его отправили в медицинский лагерь. На следующий день Эмерих, уже примкнувший к повстанческой армии и ставший медицинским помощником, пришёл туда работать — и снова встретил раненого Гилиппа.

Поэтому, когда Максимус велел Эмериху найти человека, который мог бы узнать о движениях сегестикцев, тот первым делом подумал о Гилиппе. Он поговорил с ним — и Гилипп согласился без колебаний.

Выслушав рассказ, Максимус удивлённо спросил:

— Значит, и у паннонов в племенах есть такое: сильные пользуются властью и притесняют простых людей?

— Вождь, где есть люди, там есть и столкновения, — спокойно ответил Эмерих. — Панноны недавно обрели независимость и поэтому пока держатся относительно сплочённо. Но это не значит, что у них нет притеснений. Иначе откуда у Сегестики столько бродячих паннонов?

Он говорил ровно, но в словах его была жёсткость человека, который видел достаточно.

— Панноны постоянно воюют. Хлеб и припасы для войны не могут давать только вожди и аристократы; их собирают со всех соплеменников. Раз, другой — ещё можно вынести. Но если это повторяется снова и снова, часть людей неизбежно разоряется.

Эмерих чуть усилил голос:

— Главная беда паннонов, на мой взгляд, вот в чём. Они учились у нас, скордисков, за эти годы воспитали даже своих друидов, хотя называют их жрецами. Но этим жрецам дозволено лишь совершать обряды. Им не дают разбирать споры, судить преступления и карать виновных. Эту важнейшую власть забрали себе вожди и знать.

Он сделал паузу.

— У скордисков друиды стоят выше вождей и аристократов. Поэтому они свободны от их влияния и могут решать трудные дела справедливо. А у паннонов вожди и знать судят по собственному нраву. Друиды не могут удержать их от злоупотребления властью. Оттого несправедливости становится всё больше.

Максимус задумался.

«Похоже, в свободное время надо как следует разобраться в паннонском устройстве. Если Эмерих прав, здесь есть за что ухватиться».

С этой мыслью он снова посмотрел на Гилиппа. Взгляд его стал мягче.

— Гилипп, мне жаль, что тебе пришлось пережить такое. Но ты действительно готов вернуться на земли Сегестики и добывать для нас сведения? Помни: они твои соплеменники, а мы — ваши враги. Известия, которые ты принесёшь, могут помочь нам снова разбить твоих людей. Тебя это не тревожит?

— Нет!

Гилипп вскинул голову. Зубы его сжались так, что слова выходили сквозь них с хриплой ненавистью.

— После нашей свадьбы некоторые завидовали мне и постоянно чернили за спиной. Они помогли той голодной волчине подставить меня! Когда Метирис выносил приговор, никто не встал за меня. Никто, кроме моей жены. Когда меня выгоняли из племени, никто не пришёл проводить. Никто, кроме моей жены.

Он перевёл дыхание, и в палатке стало тихо.

— Когда я пришёл в Сегестику, они смотрели на меня как на чужака из-за преступления, которого я не совершал. В их глазах всегда было презрение. Если они не считают меня своим, почему я должен считать их своими и жалеть?

Голос его дрогнул, но не ослаб.

— А когда я умирал от жара, мудрец исцелил меня травами. Когда меня раненым взяли в плен, ваши врачи и мед… медсёстры перевязали меня, ухаживали за мной. Вы больше похожи на моих людей, чем они.

Он поднял глаза на Максимуса. В них горел уже не страх, а нечто опаснее — фанатичная надежда.

— Я слышал от медсестёр: мы, панноны, и вы, иллирийцы, когда-то были одним народом, просто потом разделились. Если теперь снова соединиться и больше не терпеть гнёта вождей и старейшин — разве это не лучше?

Максимус увидел этот огонь и резко ударил ладонью по подлокотнику кресла.

— Хорошо сказано! Нога у тебя ранена — нечего стоять на коленях. Поднимайся. Обсудим всё как следует.

Забота в голосе Максимуса заставила Гилиппа повиноваться. Он поднялся.

Максимус велел Эмериху и Гилиппу сесть, а Акго — принести им две чаши воды.

Гилипп держал деревянную чашу обеими руками. Тревога постепенно уходила из груди. Никогда прежде большой человек не обращался с ним так.

— Теперь мы с Сегестикой стали смертельными врагами, — сказал Максимус. — За равнины по берегам Купы нам ещё предстоит воевать. Поскольку паннонские племена держатся друг за друга, другие племена непременно помогут Сегестике. Значит, они тоже враги моего племени Никс. В том числе бревки. Поэтому я могу пообещать: в будущем мы уничтожим племя месеев и спасём твою жену.

— Благодарю, вождь! Благодарю!..

Гилипп повторял эти слова снова и снова, и голос его сорвался почти в рыдание. Все эти годы он думал об одном, днём и ночью, но понимал: одному ему не достать жену из чужих рук. Это было мечтой, почти безумием.

Теперь перед ним впервые блеснула надежда.