Глава 268 — Жемчужный город 4
В окне времени была одна странность.
На прохождение давались всего сутки, но рядом стояло число повторов.
В прошлой редакции герои провели здесь несколько дней. Откуда тогда лимит в двадцать четыре часа? Если день запускается заново до тех пор, пока не разобьют «Главные часы», получается какая-то временная петля. Тоже мне, чёрная дыра любви.
Во всяком случае, это лучше обычного подземелья, где конец отсчёта означал смерть.
В восьмой редакции ребята потому и использовали это место для совместных тренировок. Только где всё успело пойти наперекосяк?
Похоже, отсчёт начался в ту минуту, когда Клейо вошёл внутрь. По местному времени он свалился в реку около девяти утра. Пока барахтался, пока его подобрал господин Чэнь, пока они добрались до дома — прошло уже два часа.
Через сутки после входа будет девять утра следующего дня. Значит, я в любом случае попаду под удар в Шанхайском сражении.
«Жемчужный город» висел посреди пустоты. Через границу Запомненного мира не сбежишь.
Перспектива была просто охуительная.
А те корабли на Хуанпу, выходит, военные.
Клейо так и сидел в мокром, пахнущем рекой пальто, когда «Восприятие» ударило тревогой.
В саду возникло нечто, чья сила подавляла всё вокруг. Ни звука, ни вспышки — только внезапное давление чужого присутствия.
Клейо подошёл к окну, высунулся наружу и не поверил глазам.
В глубине садового пруда, обложенного сланцем и украшенного статуями, из воды поднимался человек. Его окутывал эфир.
Это был Мельхиор.
Брызги преломляли солнце радугой и сияли за его мокрыми волосами, точно нимб. Прозрачная вода стекала по бледным щекам, лепестки на поверхности бросали на лицо тонкие тени. Наследный принц стоял по грудь в пруду с закрытыми глазами и не шевелился — ещё одна статуя среди каменных фигур.
У него что, при каждом появлении обязательны блёстки и подсветка? Как в девчачьем романе.
Шутка тут же перестала казаться смешной.
Брызги взлетали не сами по себе. Их поднимал эфир, который ходил вокруг Мельхиора рваными волнами.
У-у-у-у-ум...
Прижатый к груди уставной меч дрожал и гудел.
Клейо знал, чем это кончается. Когда ребята копали землю обычными инструментами и по дурости вливали в них слишком много эфира, металл начинал вести себя так же.
В клинке скопилось столько силы, что он вот-вот мог разорваться.
Да это не лопата, а меч из стали с магической рудой. Даже у сильных мечников такое почти не случается.
Думать было некогда. Клейо применил [Прыжок] и вылетел из окна.
Едва он приземлился у пруда, Мельхиор открыл глаза.
Под водой золотые радужки сверкнули, как песок на солнце. Клейо это ничуть не обрадовало.
Перед входом он был в своём уме. Что с ним опять стряслось?
Одного применения «Очарования» у ворот для такого состояния было недостаточно. Что-то произошло во время перехода.
Клейо поспешно раскрыл магический круг и направил под воду [Облегчение]. Без оникса погружения причину не устранить, но хотя бы боль ненадолго отпустит.
Благородством тут и не пахло. Мельхиор не умер бы, оставь его Клейо в покое. Зато мог сорваться от боли, и первым под раздачу попал бы тот, кто стоял ближе всех.
Над головой наследного принца раскрылся павлиний хвост магического круга. На [Облегчение] ушла прорва эфира, но Мельхиор наконец выпрямился.
С клинком, сиявшим золотом, и мокрыми платиновыми волосами, тяжело лежавшими на плечах, он казался холодным и чужим.
Мельхиор схватил Клейо за ворот и стащил в пруд.
Вода взметнулась во все стороны. Едва начавшее подсыхать пальто снова облепило тело. Клейо потерял равновесие, и принц удержал его одной рукой. Мокрая шёлковая перчатка делала эту руку почти хрупкой, однако Мельхиор без всякого [Усиление] легко удержал Клейо на весу.
Клейо не успел ни вдохнуть, ни выругаться. Он снова провалился в воду, и от знакомого ощущения стало муторно.
Мельхиор держал в одной руке сияющий меч, а его глаза горели ещё ярче клинка.
— Так вот как выглядит «Слово»: золотые письмена.
Стоя с ним лицом к лицу, Клейо изо всех сил держался за «Отстранение» и делал вид, будто совершенно спокоен.
От воды волосы Мельхиора потемнели и прилипли к щекам и шее. Вид у него был почти жалкий, зато голос звучал ровно.
— Насколько я помню, в докладе уже было подробно описано «Слово».
— Да. Но моя память неполна. Я не мог вспомнить, как именно «Слово» выглядит в Запомненном мире. Доклад остаётся докладом. Пока не увидишь сам, нельзя быть уверенным, что речь идёт об одном и том же.
— Теперь вы получили ответ?
— Получил. Эти золотые строки проявляются в точности так же, как моя стигма. Ради этого мне и требовалось хотя бы однажды войти в Запомненный мир.
Его странное упрямство стало чуть понятнее.
Он хотел своими глазами увидеть системные сообщения?
Мельхиор бывал в подземельях в прошлых жизнях, но воспоминания сохранились обрывками. Вопрос и правда мог его мучить.
Так зашёл бы раньше в любое другое. Он ведь не из тех, кто бережёт себя. Всё равно считает, что снова переродится.
Почему же его так тянуло именно в «Жемчужный город»?
Клейо не успел додумать.
— Теперь я знаю, — тихо сказал Мельхиор.
Его завораживающий голос не позволял отвлечься. Принц перехватил руку Клейо и удержал рядом, вынуждая слушать.
Он был опасно неуравновешен. Словно не мог существовать один, без свидетеля, и отчаянно нуждался в том, кто услышит его слова. На нечеловечески прекрасном лице проступил такой страх перед самим фактом собственного существования, что Клейо стало не по себе.
— Золотые строки, управлявшие моей жизнью, не были ни особым механизмом моей трагедии, ни проклятием, предназначенным только мне. Стоило переступить порог — и я увидел обычный текст, который может возникнуть перед каждым. Те жестокие фразы, что превратили мою жизнь в ад, ничем не отличаются от здешних сообщений. Мерзкое описание того, что люди прячут в душе. Буквы, придавшие форму злобе, таившейся на самом дне.
Клейо побледнел, будто его держал утопленник. Мозг лихорадочно искал объяснение.
Поведение Мельхиора во владении Тристейн и его нынешние скачки от спокойствия к безумию складывались в одну картину. «Структурное прозрение» работало так же, как сообщения подземелья или «Обещание»: превращало скрытое в текст.
И это знание сводило Мельхиора с ума.
Фу-у-ух!
Принц пошатнулся. Меч у его бедра снова загудел, подхватив эфир. Разогретый клинок закрутил воду глубокого пруда воронкой.
Светлые шёлковые перчатки, которые Мельхиор не снимал почти никогда, разорвало потоком силы.
Клейо замер.
Казалось, на теле Мельхиора не могло быть ни единого изъяна. Но обе кисти были изрезаны и исковерканы старыми шрамами, будто кожу когда-то долго рвали тупым лезвием.
Прошли годы, но следы не стали менее страшными. Бесформенная тёмно-красная стигма лежала только на правой руке, а раны покрывали обе — безумие редко подчиняется логике.
Даже магия не могла убрать такие старые рубцы.
Мельхиор заметил, куда смотрит Клейо. Он безразлично взглянул на собственные руки, словно они ему не принадлежали.
— Видишь? Проклятый принц — не Артур, а я. Тот, кому покровительствует дурная звезда. На руке Артура лежит благословение бога. На моих остались лишь доказательства материнского безумия и отчаяния. Так устроен наш мир.
— Да, Ваше Высочество. Мир создан богом, а простому смертному не дано до конца понять его замысел.
Мельхиор чуть наклонил голову.
— На тебя не действует моя стигма, «Структурное прозрение», но даже без неё ясно, что ты лжёшь. Позволь дать совет, сэр Клейо. Прежде чем обманывать других, сам поверь в свою ложь всей душой. Только тогда она прозвучит убедительно.
Он говорил сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Но в его голосе любая бессвязная фраза звучала как откровение о судьбе целого народа.
— Скажи мне: что такое власть, дарованная богом? Бог оставил запреты, а его милость покинула наш мир. Чем теперь подтверждается право короля на трон? Что вообще делает человека королём?
Клейо казалось нелепым слышать такой вопрос от Мельхиора, а не от Франа.
— Но в нашем мире бог хотя бы существует, Ваше Высочество.
— Существует. Самым жестоким образом. Возможно, к Артуру и к тебе Создатель добр и снисходителен. Ко мне — нет.
На концах платиновых ресниц дрогнули капли.
— Для меня весь мир всегда был текстом, который нужно читать заново, меняя точку зрения. Тот, кто правит от имени бога, обязан знать, что бог совершил. Иначе какая же это справедливость? Жаль, словами всего не передать. Поэтому прости за способ, который я выбрал.
«Структурное прозрение» сработало прежде, чем Клейо успел ответить. Стигма окончательно спустила безумие Мельхиора с цепи.
«Отстранение» усилилось, закрывая разум от вторжения, и одновременно раскрыло природу чужого навыка.
Мельхиор не пытался узнать Клейо.
Он заставлял Клейо узнать себя.
Сухие губы Клейо приоткрылись, но вместо слов вырвался слабый стон.
Но сожалеть Мельхиору не пришлось.
Против воли Клейо пробудилось «Прямое чтение».
Это было насилие, которому невозможно сопротивляться.
Пока действовало «Прямое чтение», мир перестал писать себя. Система, которой бог записывал происходящее, замерла, и в этой паузе раскрылась чужая жизнь.
Жизнь Мельхиора Риогнана.
* * *
Боль. Жизнь. Мир до начала повествования.
Тот, кто был светом и золотым мудрецом.
Семя, ставшее для Элене Витии и любовью, и небесной карой.
Ребёнок, открывший глаза в високосный день.
Но никогда не рождённый 29 февраля 1864 года.
Суровое детство того, кому пришлось жить в мире, где речь звучала голосом, а мысли вставали перед глазами буквами. Грамотность как проклятие.
Мерзкие строки без конца вскрывают человеческую душу и выставляют всё наружу.
И кара за чтение, которого он не желал.
Безумная мать тупым лезвием иссекает ребёнку руки. Он не плачет — он жалеет её.
Клейо стоит у детской кроватки за частой решёткой из стали с магической рудой. На постели лежит иссохший ребёнок с перебинтованными руками.
Из-под повязок, пропитанных кровью и гноем, сочится тусклый свет. Свет, в котором нет надежды.
Чтение несётся всё быстрее и увлекает Клейо за собой.
Аслан прощается с невинностью.
Следующий образ. Один миг.
Грубые пальцы Томера. Хрупкая красота только что распустившегося цветка, которому скоро увядать.
Вот что значит жить под волей бога.
Звёзды движутся по неумолимым законам, а ради него ни одна частица мира не сдвинется с места.
Текст без труда разворачивает долгую жизнь, которую невозможно было ни прожить, ни увидеть наяву.