Глава 159 — Пастораль Альбиона 11

— Вы помните меня из прежней жизни? Того меня, о котором я сам ничего не знаю?

— Если знание, полученное задним числом, тоже считается памятью. Рыцарь Кисион однажды оказал тому ребёнку небольшую услугу. Иначе Гидеон Асер вряд ли послал бы деньги гарнизону Кисиона, когда двор оставил его без помощи.

«Память» «Обещания» отозвалась мгновенно.

В восьмом мире, во время сражения за владение Кисион, центральное правительство намеренно перекрыло войскам снабжение. Тогда неизвестный благотворитель перевёл осаждённому гарнизону огромную сумму. Это действительно был Гидеон Асер.

Потому что рыцарь Кисион вытащил Клейо из реки?..

Дыхание перехватило, словно вода снова заполнила лёгкие. Мельхиор заметил это и остался доволен. На часы он больше не смотрел.

— Возможно, тот ребёнок был счастливее меня. По крайней мере, ему позволили умереть не так, как предписал бог.

На щеках принца проступил слабый румянец. За девять жизней он впервые встретил собеседника, которому мог говорить подобные вещи. Его красота невольно притягивала взгляд, но за безупречными чертами проступало сдержанное безумие.

— Значит, даже с таким благословением вы знаете не всё. Впрочем, это случилось до того, как сила коснулась вас. У баронета Асера был болезненный ребёнок, умерший слишком рано. Рыжеволосый рыцарь вытащил его из воды, но сердце уже остановилось. А теперь передо мной сидит герой столицы, который однажды едва не погиб молодым.

Мельхиор добавил почти шёпотом:

— Я не помню его имени. Возможно, имя ему вообще не успели дать.

В памяти принца не осталось ни наречения, ни даже ясного пола ребёнка. Его существование угадывалось только по поступкам Гидеона.

В мире, который каждый раз повторялся иначе, не было пустых воспоминаний и по-настоящему второстепенных людей. Мельхиор слишком хорошо знал повадки бога.

— Хотите понять, почему мне так трудно бороться, хотя я помню прошлое? Потому что поле меняется после каждой партии. Правила другие, карты другие, роли людей и их значение тоже другие.

Он говорил спокойно, но в голосе слышалась старая ярость.

— В первой жизни Теофила была безродной деревенской жрицей. Милой, простодушной девушкой без всякого дара пророчества. После восьми повторений она стала святой Теофилой Игрейн, проводницей могущественной божественной воли.

Мельхиор не сидел покорно, пока судьба вела его к назначенному концу. Он сопротивлялся, а мир отвечал всё более жёсткими ограничениями.

— Именно тогда я особенно ясно чувствовал присутствие бога.

Бога, который всякий раз ломал его замыслы.

Эти слова предназначались не Клейо. Через него принц обращался к воле, поставившей его в эту комнату: Я знаю тебя. Я вижу, что ты делаешь.

— Эта жизнь мне нравится. Сила, которая удерживает мир на прежнем пути, ослабла. Я всегда посылал лекаря в Тристейн, но только теперь Тео Тристейн прожил так долго. Впервые молодой Арморик узнал, что его заставили убить отца. Впервые мне удалось внезапно ударить по владению Сулеймана.

Мельхиор оставил потрясённого Клейо в кресле и сам занялся чаем. Снял с маленькой жаровни горячую воду, залил листья, процедил настой. К тихому звону фарфора примешался бой часов на школьной башне за рекой.

Клейо пришёл в себя.

Он всё ещё выполнял задачу.

Тянул время.

Стук.

Мельхиор поставил перед ним чашку, вернулся на место и отпил первым. В его пальцах даже дешёвый парламентский фарфор выглядел драгоценностью.

Именно сейчас принц казался Клейо почти человеком. Он держался как путешественник, который наконец нашёл слушателя и ждал признания своих побед.

— У вас есть стигма «Предвидение». Значит, вы знаете и то, что мне однажды предстоит сделать. Вы это видели?

Дзинь.

Рука Клейо дрогнула. На поверхности чая пошла рябь, и даже «Отстранение» не сумело её скрыть.

Мельхиору хватило этого ответа.

— Поэтому вы боялись меня с самого начала? Даже тогда, когда я считал вас всего лишь другом младшего брата?

Отступать было некуда, но Клейо всё равно вжался в спинку кресла.

Да. Он боялся именно поэтому.

В прежнем мире после войны Междуречья список преступлений Мельхиора был длинным. Самым страшным стало уничтожение эфира. Никто так и не понял, было ли это его целью, случайностью, собственной волей или последним толчком Автора.

Мудрый и справедливый правитель внезапно сошёл с ума — так это объясняла рукопись. В повествовании подобное казалось естественным, как ниспосланная богом гроза: герой выполнил роль, и на него легло удобное проклятие.

Судьба обязана свершиться.

Артур видел Мельхиора, который стоял в крови и указывал на него. Наверное, это был тот самый миг.

К концу истории наследный принц убийствами и угрозами обеспечил формальные условия для коронации. Затем вызвал слабое, зловещее затмение.

Артур был тяжело ранен в бою с Асланом и не сумел пройти мимо Тэзертона. Возможно, он потерял ещё несколько секунд из-за последней крупицы доверия к брату: тот мог бросить его на гиблое поле, но всегда защищал дворец Альбиона.

Этих секунд хватило.

Небо треснуло. Мельхиор воспользовался правом на освящение.

Коронация в Альбионе завершалась во время затмения: король произносил установленную законом формулу и наделял преемника священной силой. Обряд был разновидностью [Завета].

«Пусть тот, кто знает силу гимна, получит власть навеки».

Мельхиор разрушил обещание, которое тысячу лет поддерживало королевство. Вместо благословения он произнёс проклятие.

Последние Врата Мнемосины потеряли связь с внешней стороной мира. Почти весь свободный эфир рассеялся. Боги и прежде были далеко, а после этого исчезла даже тончайшая нить, соединявшая их с людьми.

Последние слова Мельхиора никто не успел записать. Так и осталось неясным, каким образом он лишил мир эфира. Его конец растворился в мифе.

Но даже закрытые Врата не уничтожили человечество. Люди заплатили чудовищную цену, но история продолжилась.

Так же, как история в мире, где когда-то жил Клейо.

Мечники утратили ауру, маги — способность исцелять. Однако эфир, заключённый в типлауме, ещё можно было активировать. Учёные с низкой чувствительностью сохраняли способности дольше, чем сильнейшие бойцы.

Мельхиор утонул в собственной крови сразу после неполного затмения и не увидел, что было дальше.

Огромные запасы типлаума дали цивилизации время. Они помогли остановить Бруннен, который пытался завоевать континент, и пережить тяжёлый переход от магии к науке.

Голод, болезни и распад дорог, электростанций и водопроводов унесли неисчислимые жизни. На пороге двадцатого века человечество построило мир заново.

Эпоха мифа уступила место истории. Во главе перемен стоял Артур Риогнан.

Король, созданный одной только волей, собрал обычных исследователей Академии наук и Магического корпуса столичной обороны. Они открыли новую эпоху. И лишь когда поезда снова пошли по расписанию, а шахты начали исправно давать уголь, Артур провёл коронацию, которую откладывал долгие годы.

Так заканчивалась первая часть «Принца королевства Альбион», прочитанная Клейо в прежней жизни.

Тогда финал казался ему правильным. Боги уходили, а человеческая история сходилась к знакомому железному веку. Печаль по исчезнувшему золотому времени была красивой и безопасной: после всех бед люди всё равно выживали. Артур оставался достойным героем и хорошим королём.

Клейо не понимал, почему Мусаи решила переписать такую добрую, почти безупречную историю.

Понимание, как всегда, пришло слишком поздно.

Богиня вообще не хотела, чтобы начался железный век?

Он горько усмехнулся самому себе. Посланник, который должен был исправить повествование, так и не разобрался ни в замысле Автора, ни в воле божества.

Но история ещё не дошла до точки, откуда нет возврата. Времени на раскаяние не было.

Мельхиор с интересом наблюдал, как в помутневших ореховых глазах возвращается осмысленность.

— Да, Ваше Высочество. Я видел всё.

— В тот раз я тоже был счастлив. Мой конец всегда принимал новую форму, но впервые за все жизни мне удалось сорвать крышу с этого безупречного механизма.

— И что это изменило? Человеческая история всё равно не оборвалась.

— Если та история устраивала бога, зачем он вернул мир назад? Значит, результат оказался ему не по вкусу. Я сумел уничтожить эфир, который называли божественной милостью. Возможно, однажды сумею пройти по следу этой милости и добраться до того, кто её дарит.

Он улыбнулся почти мечтательно.

— Ещё девять повторений, ещё девять кругов этой боли — и, быть может, я сломаю божественное перо.

Клейо побледнел. Мельхиор рассмеялся вслух.

— Почему такой ужас? Опасаться стоит не меня, игрушку чужой воли.

Принц поставил пустую чашку на блюдце.

— Только Артур способен закрепить поворот истории. Событие становится частью мира лишь тогда, когда он действует. Всё прочее безжалостное перо бога просто вычёркивает. Вы ведь знаете, что жизнь Артура связана с продолжением мира.

Артур давно вырос, но для человека, проживавшего девятую жизнь, восемнадцатилетний юноша и вправду мог оставаться ребёнком.

— Ну и каково это — знать?

— Без божественной поддержки такое трудно вынести.

Мельхиор опустил ресницы и изобразил разочарование.

— Какая жалость. Напрасно я искал понимания у избранника бога. Видимо, это заблуждение слишком старого человека.

Бом-м-м.

Часовая стрелка сделала полный круг. Полдень остался позади.

— Мы ещё не добрались до настоящего дела, а время уже ушло. Вы ведь пришли из-за Артура. Другой причины искать встречи со мной у вас нет.

Клейо не стал отрицать очевидное. Лгать друг другу было бессмысленно.

— Я не собираюсь убивать его. Не тревожьтесь так. Как я могу? Мне тоже не хочется снова оказаться в утробе и проходить через рождение.

Клейо поставил почти нетронутый чай на стол, чтобы спрятать дрожь. Голова кружилась от слишком многих открытий.

Вот что не сходилось.

Даже почти всеведущий Мельхиор не знал главного: окончательная редакция была последней. Её больше никто не перепишет.

Знай он это, уничтожил бы ненавистный мир без колебаний.

Эту правду нельзя было раскрывать.

Поняв, что нового круга не будет, Мельхиор убьёт Артура и погибнет вместе со всем миром. Так он наконец получит вечный покой.

Значит, все громкие определения рядом с моим именем — маг, способный к [Смягчению], человек из пророчества жрицы — лишь маскировка.

Главная задача Клейо состояла не в них. Он должен был скрывать важнейшую истину от противника, способного оборвать существование мира.

В этот миг в голове взвыл тонкий звон.

Пи-и-и-и-и-и-и!

Так звучала остановка мира.

Перед глазами рассыпались золотые строки «Обещания». Это было предупреждение.

Существо, тесно связанное с устройством мира, страдало под принуждением. Оно истекало кровью и подавляло крик.

От края неба поползла чёрная мгла, густая, как чернила.

Не облако славы.

Предвестие распада.