Глава 156 — Без названия

Маркиз Олег в полнейшем замешательстве смотрел на юную императорскую внучку, которая, уведя его в самый дальний угол коридора за пределами гостиной, упорно хранила молчание.

Впрочем, юная наследница маркиза Татарич, замершая подле Аси, тоже не выказывала к нему ни малейшего интереса. Стоило растерянному маркизу Олегу наконец открыть рот, чтобы хоть что-то сказать, как Анастасия посмотрела на него с мягкой улыбкой и заговорила первой:

— Ей не было больно.

— …Простите?

— Я говорю о леди Людмиле. У неё ничего не болело, она держалась очень бодро. И кушала хорошо, и поспала крепко. Хотя, конечно, сильно переживала из-за ссоры с маркизой.

— …

— В конце концов, это ведь была их личная размолвка. Я подумала, что им двоим нужно остаться наедине и спокойно всё обсудить, поэтому и увела вас подальше, чтобы никто не мешал.

Её слова прозвучали так, будто она наперед знала всё, что творилось у него на душе: как он изнывал от тревоги, не ведая, не занемогла ли его дочь, успела ли пообедать и в каком пребывает расположении духа.

Пока маркиз Олег безмолвно переваривал услышанное, Анастасия вдруг звонко хлопнула в ладоши.

— Ах! Но мои слова о том, что нужно разузнать, где делают тех фарфоровых кукол, чистая правда. Мне показалось, что Алёша в последнее время очень ими заинтересовался.

Маркиз Олег лишь беззвучно приоткрыл рот. Накануне, когда супруга в слезах объявила ему, что их дочь сбежала из дома после ссоры и неизвестно где находится, его сердце едва не остановилось. Девочка ведь едва оправилась от тяжелого недуга, что, если бы она без чувств рухнула где-нибудь прямо посреди улицы?

От одной этой мысли у него темнело в глазах. Но стоило ему прикрикнуть на слуг, приказывая перерыть всю столицу в поисках дочери, как из императорского дворца доставили послание.

В нём сообщалось, что её высочество Анастасия встретила Людмилу по пути в поместье Татарич и решила взять её с собой, а потому леди Олег останется в особняке на ночлег и вернётся лишь на следующий день.

Узнать о том, что дочь в безопасности, было величайшим облегчением, но сама мысль, что их послушная девочка, никогда прежде не знавшая слова «бунт», внезапно сбежала и провела ночь в чужом благородном доме, лишала его покоя. Единственное, что оставалось супругам Олег, это из последних сил дождаться окончания утреннего утреника на следующий день.

Анастасия, пристально смотревшая на закрытую дверь гостиной, обернулась к нему и лучезарно улыбнулась. Маркиз Олег на мгновение поймал себя на мысли, точно ли перед ним стоит пятнадцатилетняя девочка, однако эта догадка тут же улетучилась, едва императорская внучка продолжила:

— И леди Людмила ни в коем случае не была для нас обузой. Вчера я сама настояла на том, чтобы она осталась, ведь мне очень хотелось побыть вместе с хорошим другом. Пусть даже до этого мы виделись с ней лишь однажды, у озера Вычегда.

— …Ваше Высочество, вам вовсе не обязательно так рьяно выгораживать мою дочь…

Маркиз Олег запнулся. Скажи он сейчас, что защищать её нет нужды, императорская внучка наверняка принялась бы уверять в обратном. Выходило так, будто он упрямо спорил с ней лишь ради того, чтобы выудить побольше похвалы в адрес своего чада.

Однако нежные, цвета молодой листвы глаза Анастасии, казалось, видели его душу насквозь. Они читали всю его потаенную родительскую тревогу: страх, что из-за унаследованной от отца излишней прямоты и непреклонности дочь станет изгоем среди светского общества, что люди невзлюбят её или что она просто не сумеет сойтись со сверстниками.

В этот момент Наталья Багратион слегка наклонилась к Анастасии и прошептала:

— А что, если они так и не помирятся?

— Даже не знаю, что тогда делать. Наверное, придётся предложить им сначала съесть чего-нибудь вкусненького, а уже потом думать. Маркиза ведь тоже сильно переволновалась…

— Может, приготовим для них то самое блюдо?

— Тарт Шаша?

— Ага.

— Отличная идея. Займемся им? Свежего инжира сейчас не сыскать, так что сделаем с персиками. Возьмём те, из консервных банок, что мы привезли с собой.

Шептавшаяся до этого Анастасия вдруг, словно опомнившись, обернулась к маркизу Олегу. Тот невольно вздрогнул.

— В-Ваше Высочество, что-то не так?

— Я тут подумала… Ведь вы, маркиз, тоже явились сюда без всякого приглашения и предупреждения, верно? Должно быть, вы просто безумно, непередаваемо сильно за неё переживали?

Стрелы обвинений внезапно сменили направление. Маркиз Олег растерянно приоткрыл рот, не зная, какого ответа ждёт от него императорская внучка, как вдруг в его голове мелькнула смутная мысль.

«Кажется, Её Высочество Анастасия очень любит возиться с десертами…»

Но к тому моменту, когда маркиз начал о чём-то догадываться, было уже слишком поздно. Анастасия лишь хитро и весело ему улыбнулась.

— Людмила, ты хоть представляешь, как сильно твой отец извёлся из-за тебя? И ладно бы любое другое место, но остаться на ночь в доме маркиза Татарич… Впрочем, главное, что ты цела и невредима. Пойдём… пойдём скорее домой.

Голос маркизы Олег дрожал, слова сыпались одно за другим. Людмила, молча слушавшая мать, крепко зажмурилась, а затем снова открыла глаза.

— Матушка, мне правда очень жаль за то, что я наговорила вчера…

— Я ничего не сказала твоему отцу. Он ни о чём не знает. Так что не волнуйся и пойдём.

Маркиза потянула дочь за руку. На какое-то мгновение Людмила едва не поддалась этому движению.

«Отец действительно ничего не знает. Должно быть, он считает это обычной мелкой размолвкой. Если так, то, может, стоит просто уступить и не нагнетать обстановку между нами?..»

Но в то же мгновение перед её мысленным взором предстал взгляд Анастасии, уводившей её отца из комнаты. Людмиле показалось, что в том мимолётном взоре она сумела прочесть абсолютно всё: веру, привязанность, доверие, поддержку, утешение и безграничную теплоту. Именно тогда она осознала, что, когда человеческие глаза светятся столькими чувствами, они становятся похожи на сияющие звёзды.

Встретившись с этим внутренним светом, она больше не могла отступить. Людмила упрямо осталась стоять на месте.

— Матушка.

— Людмила, прошу тебя!

— Матушка, простите меня. То, что я сказала вчера… Должно быть, я просто… просто хотела сделать вам больно. Мне безумно жаль.

Ведь в глубине души она прекрасно всё понимала. Знала, как сильно ранит любящую мать заявление старшей дочери о том, что она ни за что не хочет прожить жизнь так, как её родительница, и не желает становиться похожей на неё.

Людмила намеренно выбрала эти слова, зная, что они окажутся самым острым оружием из всех, что были в её арсенале.

— Но, матушка, у меня наконец-то появилось то, чем я хочу заниматься. Моё тело теперь полностью здорово, а значит…

— Но ведь никто не знает, когда и как болезнь может вернуться! — почти вскрикнула маркиза, мертвой хваткой вцепляясь в ладони дочери. — Ты даже не представляешь, как неистово я благодарила Господа, когда ты столь внезапно исцелилась. Но ведь того лекаря, что спас тебя, теперь нигде не могут найти, ты и сама об этом слышала! Если твоё здоровье снова пошатнётся, что мы тогда будем делать?..

— Тогда я попрошу о помощи Любовь.

Людмила произнесла имя своей младшей сестры, но маркиза лишь непреклонно покачала головой.

— Ну почему ты так слепа к материнскому сердцу! Моя дочь никогда не была такой упрямицей. Людмила, ну же?

«Никогда не была такой…»

Эти слова вызвали на губах Людмилы лишь горькую усмешку. Ей невольно вспомнилось замечание Натальи:

— И почему вы не взбунтовались раньше? В семнадцать… а, нет, в восемнадцать лет устраивать первый в жизни бунт, дело непростое.

И если бы не эти слова Натальи, у неё сейчас вряд ли нашлось бы душевных сил даже просто рассуждать об этом.

— Мне искренне жаль, что я разочаровываю вас… И всё же я хочу основать то дело, о котором говорила. Я хочу быть счастливой… Мне кажется, если я займусь этим, я обрету истинное счастье. Это принесёт мне столько радости.

Дни напролёт, проведённые в постели, когда оставалось лишь наблюдать за слугами, то и дело заходившими в её покои; стремительно редеющий штат прислуги; осунувшиеся лица родителей; вынужденный переезд на суровый север…

Было бы ложью сказать, что за всё это время у неё не случилось ни одного радостного мига. Была младшая сестра, которая приносила маленьких кукол и без умолку лепетала обо всём на свете; был сад, по которому она в редкие дни хорошего самочувствия гуляла, держась за мамину руку; были книги, которые читал ей отец.

Однако если бы её спросили, было ли всё это настоящим счастьем, Людмила не нашлась бы что ответить. Первое, чего ей захотелось, едва к ней вернулось здоровье, это оправдать новые ожидания родителей. Ей хотелось сделать для них то, чего она была лишена прежде. Хотелось отплатить за всю их заботу.

Это было единственным, чего она желала всем сердцем.

— Вот почему я так настаиваю, матушка. Мне кажется, именно это сделает меня счастливой.

Просто теперь она увидела иной способ вернуть этот долг.

В глазах маркизы, судорожно прижимающей руки к груди, скопились слезы.

— Людмила, неужели ты так сильно противишься замужеству? Мы ведь желали этого лишь потому, что не сможем вечно быть рядом с тобой. Нам хотелось, чтобы рядом появился человек, готовый взять за тебя ответственность. Тот, кто сможет защитить тебя…

— Матушка.

— Но теперь я вижу, сколь недальновидны были мои помыслы. Пока неизвестно, как поведет себя твоё тело, не стоит спешить со свадьбой. У тебя есть Любовь, твоя сестра обязательно позаботится о тебе и защитит.

Слезы, переполнившие глаза маркизы, тонкими струйками покатились по её щекам.

— Если ты так не хочешь замуж, ты можешь остаться девой. Будете жить вместе с Любовью, во всём полагаясь друг на друга.

Людмила мягко покачала головой:

— Дело вовсе не в нежелании выходить замуж. Просто у меня появилось дело, которым я хочу…

— Поднимать собственное дело, взваливать на себя руководство родом, тебе это может казаться заманчивым и красивым со стороны, но это не так, Людмила! Ты даже не представляешь, какой это непосильный, изнуряющий труд.

Маркиза судорожно мотала головой.

— Этот мир полон скрытой злобы, о которой ты ещё не имеешь ни малейшего представления. Путь, который ты так рьяно выбираешь, это бесконечная борьба с бесчисленным множеством людей, которые будут пытаться обмануть тебя и ранить твое сердце!

— …

— Тебе кажется, что всё, чем занимается твой отец, будучи одним из пяти великих маркизов империи, преисполнено лишь благородства и величия. Я знаю. Но реальность, Людмила, совершенно иная. Твой отец с огромным трудом балансирует на натянутом канате, доверяя лишь тем немногим людям, которых можно пересчитать по пальцам одной руки. Вести за собой других, распоряжаться властью, честью или золотом, вот что это такое на самом деле. В случае неудачи тебя ждёт лишь бездонная пучина страданий, а в случае успеха, лишь мимолётная вспышка радости. Ведь вслед за ней тебе снова придётся ступать на этот канат.

Маркиза пыталась донести, что это путь сквозь вечное недоверие и ненависть. Как мать, она всем сердцем желала оградить свою некогда тяжелобольную дочь от подобной грязи, мечтая, чтобы та видела в этом мире лишь прекрасное и утончённое.

— Ты ведь совершенно не умеешь лгать людям. Тебе всегда нужно во что бы то ни стало заявить в лицо правду, если ты считаешь её правой, иначе ты просто не успокоишься. Ты точная копия своего отца. Ты хоть знаешь, сколько страданий принёс ему этот невыносимый характер?..

Людмила перехватила ладони матери и покачала головой:

— Я знаю. Всё это знаю, матушка, но даже зная, я всё равно хочу попробовать. Я приложу все силы, чтобы не стать обузой для нашего рода.

— Да я вовсе не об этом, Людмила! Речь не о том, что ты станешь обузой. Я пытаюсь сказать, что дело, ради которого ты ищешь счастья, может в итоге сделать тебя глубоко несчастной. Подумай, что будет, если ты потерпишь неудачу? Представь, сколько душевных ран ты получишь в процессе…

— Но ведь это будет мой собственный, осознанный выбор. Поэтому даже в случае неудачи я буду счастлива.

— Да как можно быть счастливой, потерпев крах?!

Людмила на мгновение умолкла, а затем медленно прижала ладонь к собственной груди.

— Все те годы, что я росла в детстве, я непрестанно болела. Матушка, глядя на меня такую, вы разве были несчастны?

— Не смей говорить такие глупости! — впервые за весь разговор маркиза сорвалась на крик. В её голосе звучало яростное, непреклонное отрицание.

— Неужели?

— Ты была больна, и совершенно естественно, что я изнывала от тревоги за тебя. Моё сердце разрывалось от жалости. Но как, скажи мне, как это могло сделать меня несчастной? Одно то, что ты просто была рядом со мной, уже дарило мне сча…

Голос маркизы сорвался. Она внезапно осознала, к чему именно клонила её дочь.

— Вот видите, матушка… Вы ведь тоже не были несчастны, глядя на свою «неудавшуюся» дочь. Вы сами только что сказали, что были счастливы. Вот и я… Одной только возможности бросить вызов судьбе мне будет достаточно для счастья.

Людмила крепко сжала ладони матери. В её глазах вопреки всему тоже начали закипать слезы.

— Я обещаю: занимаясь этим делом, я буду сразу же брать отдых, едва почувствую малейшее ухудшение здоровья. А если пойму, что не справляюсь, я тут же обращусь за помощью к Любови.

Слезы крупными каплями посыпались из глаз маркизы.

— И в кого ты только уродилась такой упрямой… Точь-в-точь как твой отец…

— Мне кажется, в этом я больше похожа на вас, матушка.

— У меня никогда не было подобного ослиного упрямства! Не было, слышишь? Вот почему я сейчас… вот так просто проигрываю твоему натиску…

Маркиза ласково коснулась щеки дочери. На её ладонь частыми каплями пролились слезы Людмилы.

— Я ведь так хотела, чтобы в будущем ты только улыбалась… Зачем же ты плачешь, доченька моя? Не плачь. Ну же, перестань. Прости меня. Мне так жаль… Только не плачь…

Людмила крепко зажмурилась. Но даже сквозь сомкнутые веки слезы продолжали безудержимо струиться по её лицу.

— Простите меня за те слова, что я наговорила вчера. Мне правда… правда очень жаль. Простите…

Маркиза крепко прижала к себе дочь, которая теперь казалась ей совсем взрослой.

— Людмила, то, что ты была больна, это не провал. Ты никогда не была для нас неудавшейся дочерью. Господь лишь показал нам, насколько сильно ты нам дорога… Напомнил, что ты, то самое сокровище, от которого мы не откажемся ни при каких обстоятельствах…

Прильнув к материнской груди, Людмила ещё долго и безутешно плакала.