Глава 961 — История

Наконец Гавейн задал вопрос, который заботил его больше всего и был самым важным в этой поездке в Тар-Лонд.

О той цепи, что соединяет смертных и божеств.

Если на континенте Лорен его познания об этой «цепи» имели лишь несколько однобоких понятий и приблизительных догадок, то с тех пор как он прибыл в Тар-Лонд, с тех пор как увидел всё больше «истинного лица» этого королевства гигантских драконов, его представление об этой цепи становилось всё яснее.

Это была «внутрипланетная цивилизация», развившаяся до крайнего предела, застывшая страна, которая, казалось, уже совершенно не двигалась вперёд. От общественного строя до конкретного древа технологий — на Тар-Лонд были наложены тяжёлые оковы, и все эти оковы, судя по всему, были созданы ими самими, «людьми». Сопоставляя это с закономерностями функционирования божеств, Гавейну нетрудно было вообразить, что рождение этих «цивилизационных оков» неразрывно связано с Драконьим Богом.

В Нижнем Городе он увидел, как выглядит намертво запертая цивилизация, — по крайней мере, увидел часть её правды. И он верил, что Драконий Бог намеренно дала ему это увидеть. Именно эта «намеренность» и вызывала чувство особенной жути.

Потому что по всем деталям речей и поступков Драконьего Бога он мог заключить: это божество не хочет запирать своих подданных. Но Оно вынуждено так поступать, ибо существует некий высший закон, ещё более нерушимый, чем божество, и он сковывает Её.

Гавейн уже со своими экспертами и учёными пытался проанализировать и доказать этот закон, и они считали, что по крайней мере часть его уже обобщили, но некоторые детали ещё требовали восполнения. Теперь Гавейн верил, что стоявшее перед ним «божество» и было последней частью этой головоломки.

Услышав вопрос Гавейна, Драконий Бог на время умолкла. Казалось, даже Ей нужно было привести в порядок мысли и осторожно ответить перед этим последним вопросом. А Гавейн после короткой паузы тут же продолжил:

— Вообще-то я знаю, что божества тоже «не властны над собой». Существует некий высший закон, который сковывает вас. Течения мысли смертных влияют на ваше состояние, и чрезмерно резкие перемены в них могут толкнуть божество к безумию. Поэтому я догадываюсь: ты была вынуждена наложить на драконий народ множество ограничений, чтобы не дать себе впасть в безумие...

— Межмировой Скиталец, ты прав лишь отчасти, — вдруг заговорила Драконий Бог, прерывая слова Гавейна.

Гавейн слегка нахмурился:

— Лишь отчасти?

— Божества и впрямь не властны над собой... Но ты недооцениваешь степень того, насколько мы «не властны над собой», — медленно проговорила Драконий Бог низким голосом. — Я и впрямь не желаю впадать в безумие, и Я сама и впрямь являюсь оковами для драконьего народа. Однако всё это... Я делаю не по своей воле.

Бледно-золотое сияние снизошло с вершины зала Святилища, словно образуя вокруг этого «божества» слой смутного ореола. Доносившийся извне низкий гул, казалось, немного ослаб и стал похож на призрачную галлюцинацию. На лице Гавейна проступило задумчивое выражение, но прежде чем он успел задать вопрос, Драконий Бог сама продолжила:

— Хочешь послушать истории?

— Истории? — Гавейн сперва на мгновение опешил, но тут же кивнул. — Конечно. Мне очень интересно.

Драконий Бог улыбнулась и легонько покачала изысканной чашечкой в руке:

— Историй всего три.

Первая история — о матери и её детях.

Давным-давно, так давно, что в этом мире ещё не было людей, одна мать и её дети жили на земле. То была первобытная дикая эпоха, все знания ещё не были обобщены, и вся мудрость ещё таилась в незрелых умах детей. В те времена дети были несмышлёными, и даже их мать знала не слишком много.

Тогдашний мир был очень опасен, а дети были ещё очень хрупки. Чтобы выжить в опасном мире, мать и дети должны были жить осмотрительно, во всём осторожничать и ни в коем случае не совершать ошибок. В реке водились кусачие рыбы, поэтому мать запретила детям ходить к реке. В лесу жили звери-людоеды, поэтому мать запретила детям ходить в лес. Огонь обжигал тело, поэтому мать запретила детям играть с огнём. Вместо этого мать своей силой защищала детей и помогала им во многих делах... В первобытные времена этого было достаточно, чтобы поддерживать выживание всей семьи.

Однако дни шли за днями, дети постепенно росли, и из их голов начинала бить мудрость. Они овладевали всё большими знаниями и могли делать всё больше вещей. Ту кусачую рыбу в реке теперь можно было просто поймать острогой, а звери-людоеды уже не могли одолеть дубин в руках детей. Выросшим детям нужно было больше еды, и тогда они начали отваживаться — ходить к реке, в лес, разводить огонь...

Но разум матери был медлителен. В её глазах дети всегда оставались детьми. Ей лишь казалось, что эти поступки страшно опасны, и она стала отговаривать детей, которые делались всё смелее. Она снова и снова повторяла те наставления многолетней давности: не ходите к реке, не ходите в лес, не трогайте огонь...

Её препоны имели кое-какой толк — изредка им удавалось слегка замедлить действия детей, но в целом толку было мало, потому что дети действовали всё решительнее, а им... было необходимо выживать.

Поначалу эта медлительная мать ещё кое-как поспевала. Она мало-помалу могла принять рост своих детей и постепенно ослабляла хватку, приспосабливаясь к новым переменам в домашнем порядке. Но... по мере того как детей становилось всё больше, она наконец перестала поспевать. Перемены у детей делались всё стремительнее день ото дня. Когда-то им требовались многие годы, чтобы овладеть искусством рыбной ловли, но постепенно им стало хватать всего нескольких дней, чтобы приручить нового зверя и ступить на новую землю. Они даже начали создавать всевозможные языки, и даже общение между братьями и сёстрами стремительно менялось.

Мать пришла в растерянность. Она попыталась и дальше приспосабливаться, но её медлительный ум наконец совершенно перестал поспевать.

Она могла лишь без конца повторять те уже слишком устаревшие догмы и продолжала сковывать разные действия детей, запрещать им уходить слишком далеко от дома, запрещать касаться опасных новых вещей. В её глазах детям ещё было далеко до взросления. Однако на деле её ограничения уже не могли служить детям защитой, а лишь вызывали у них раздражение и беспокойство и даже постепенно становились цепями, угрожавшими их выживанию. Дети пытались сопротивляться, но сопротивление было тщетным, потому что, пока они росли, их мать тоже становилась всё сильнее.

И вот мать уже возвела вокруг дома плетень. Она наконец совсем перестала различать, до какой степени доросли её дети. Она лишь огородила всё вокруг и выставила за дверь всё, что считала «опасным», — пусть даже эти вещи были необходимой для детей пищей. Плетень был закончен, и на нём висели материнские поучения, висели всевозможные дела, которых нельзя касаться и нельзя пробовать. А дети... умерли с голоду внутри этого маленького плетня.

Гавейн явил задумчивое выражение. Ему показалось, что он довольно легко может понять эту простую и прямую историю, и значение, которое несли в ней мать и дети, тоже было очевидным. Только вот детальные сведения, проступавшие в ней, стоили обдумывания.

Но не успел он открыть рот и о чём-то спросить, как уже началась следующая история:

— Вторая история — об одном пророке.

Это тоже было очень-очень давно. В те времена, когда мир был ещё дик, в древнем царстве явился некий пророк. У этого пророка не было определённого имени, и никто не знал, откуда он пришёл. Люди знали лишь, что пророк преисполнен мудрости и, казалось, ведает всеми знаниями мира. Он научил местных жителей многим вещам и оттого снискал любовь и почтение всех.

В ту древнюю эпоху мир всё ещё был очень опасен для людей, а силы людей перед лицом природы казались особенно ничтожными — ничтожными до того, что самая обычная болезнь могла легко отнять у человека жизнь. Тогдашние люди знали немного и не понимали ни как лечить болезни, ни как избавляться от опасностей. Поэтому, когда явился пророк, он своею мудростью установил для людей множество правил, позволявших безопасно выживать.

Нельзя употреблять в пищу зверей, что водятся близ болот, ибо мясо большинства из них ядовито. Нельзя пить воду с некоей горы, ибо это вызовет заражение желудка. Нельзя пересекать некую реку, ибо на том берегу растут ядовитые травы, а люди ещё не умеют изготовлять противоядия...

Оставив эти заповеди, пророк ушёл на покой и вернулся в своё уединённое жилище. А люди с благодарностью приняли преисполненные мудрости наставления пророка и начали строить свою жизнь согласно этим заповедям.

Вскоре люди уже начали извлекать из этих заповедей пользу. Они заметили, что их родные и друзья и впрямь перестали легко заболевать и умирать, и что эти заповеди и впрямь помогают всем избегать бед. Тогда они стали ещё осмотрительнее следовать правилам из заповедей. И дело... постепенно стало меняться.

Люди придавали этим заповедям всё большее значение и даже стали почитать их как заповеди, что выше законов. Проходили поколения за поколениями, и люди даже забыли первоначальную цель этих заповедей, но всё так же осмотрительно их соблюдали. Так заповеди превратились в догматы. А люди всё сильнее благоговели перед пророком, оставившим заповеди, и даже стали считать его существом, проникшим в истину мира и обладающим высшей мудростью. Они даже начали воздвигать пророку статуи — в том сияющем и совершенном образе, который рисовало их воображение.

Так прошло много лет. Пророк снова вернулся в эти края и увидел, что некогда слабое царство процвело и усилилось, и людей на земле стало во много-много раз больше, чем много лет назад. Люди сделались мудрее, учёнее и сильнее, и вся земля, горы и реки страны в долгие годы тоже претерпели огромные перемены.

Всё переменилось и стало ещё более процветающим и прекрасным, чем в том былом пустынном мире.

Пророк очень обрадовался. Он снова понаблюдал за образом жизни людей и вышел на улицу, громко возвещая всем: «Зверей, что водятся близ болот, тоже можно есть — нужно только правильно приготовить их мясо! Воду с той горы можно пить — она давно уже не ядовита! Земля за рекой уже безопасна, и теперь там везде тучные пашни и плодородные почвы...»

Драконий Бог остановилась и с усмешкой посмотрела на Гавейна:

— Угадай, что произошло?

Гавейн тихонько вздохнул:

— ...Пророку не поздоровилось.

— Да, пророку не поздоровилось. Разгневанная толпа хлынула со всех сторон. Люди выкрикивали лозунги об искоренении ереси, потому что некто оскорбил их святые источники и святые горы да ещё и пытался смутить простой народ, чтобы тот ступил на «святую землю» за рекой. Пророка окружили и забили палками насмерть.

Вот и вся вторая история.

Гавейн постепенно нахмурился.

Сперва он думал, что уже насквозь видит иносказательный смысл этих двух историй, но теперь в его душе вдруг шевельнулось сомнение: он понял, что, возможно, подумал слишком просто.

Он поднял голову и посмотрел на собеседницу:

— Мать и пророк не просто обозначают божеств, а дети и простолюдины — не обязательно смертные... Верно?

— Я очень рада, что ты способен думать так глубоко, — Драконий Бог улыбнулась и, казалось, очень обрадовалась. — Многие, услышав эти истории, вероятно, первым делом подумали бы именно так: мать и пророк — это божества, дети и простолюдины — это люди. Однако на протяжении всей истории роли этих персонажей были далеко не так просты.

Все — и все божества — лишь ничтожные роли в этих историях. А истинные главные герои... это те бесформенные и безвидные, но непреодолимые правила. Мать непременно возведёт плетень, и это не имеет отношения к её личной воле. Пророк непременно будет забит людьми насмерть, и это тоже не имеет отношения к его воле. А те дети и простолюдины, что были жертвами и палачами... они от начала и до конца тоже были лишь частью правил.

Возможно, ты считаешь, что избежать трагедии в этих историях нетрудно: стоило бы матери вовремя изменить свой образ мыслей, стоило бы пророку стать немного гибче, стоило бы людям стать чуть умнее и рассудительнее — и всё могло бы разрешиться миром и не дошло бы до такой крайности... Но, увы, всё не так просто.

Голос Драконьего Бога стал призрачным. Её взгляд, казалось, уже упал на некое далёкое и древнее пространство-время. И в этом её постепенно стихающем, призрачном повествовании Гавейн вдруг вспомнил картину, которую видел в самой глубине Вечного Шторма.

То застывшее поле боя, где сражающиеся стороны были столь беспощадны и безжалостны, словно питали высеченную в кости ненависть, словно лишь твоя смерть или моя могла положить всему конец. Но если вдуматься — разве те стороны на поле боя дошли до такого состояния из-за «ненависти»?

Голос Энии спокойно зазвучал:

— ...Течение мысли целого народа — это мощная и полная инерции сила. Когда некая раса столетиями и тысячелетиями неукоснительно блюдёт некий свод правил, и этот свод указывает на религию и божеств, тогда эта сила становится... грозной. Во многих случаях ты не можешь за время одного поколения изменить представления, накопленные десятью поколениями. Это столкновение представлений напрямую ударяет в течение мысли и вздымает яростные волны. Вы называете это «безумием божеств». Но на деле божество вовсе не безумно.

Божество всего лишь согласно «традициям», что смертные блюли тысячи лет, «выправляет» ваши «опасные поступки». Даже если Оно на самом деле и не хочет этого делать — Оно вынуждено это делать.

Гавейн посмотрел на собеседницу:

— «Личная воля» божества и те «законы функционирования», которые божество обязано исполнять, разорваны. С точки зрения смертных, расщепление духа — это и есть безумие.

— Действительно, с точки зрения смертных... когда божество выбирает уничтожить все живые существа, нет разницы, «выправление» это или «безумие».

Гавейн долго молчал, а затем тяжело произнёс:

— С точки зрения закономерностей развития цивилизации, в здоровом и устойчиво развивающемся обществе скорость рождения новых вещей и новых идей всегда всё больше и больше. Изменить представления, накопленные десятью поколениями, за время одного поколения — это неизбежность, потому что производительные силы должны развиваться. Разве что...

Тут Гавейн с некоторым колебанием осёкся. Хотя он знал, что его слова — правда, здесь, в нынешней обстановке, ему всё время казалось, что продолжать — это будет звучать как-то софистично или нести на себе оттенок «эгоизма смертных». Однако Эния договорила за него:

— Разве что погрузиться в «Вечную Колыбель».

Лицо Её было совершенно спокойным.

— Драконий народ уже проиграл. Сонмы Божеств уже слились воедино. Душевные цепи напрямую сковали всех членов цивилизации, и потому Я была вынуждена превратить Тар-Лонд в такую вот колыбель и заставить всё замереть, чтобы быть уверенной, что не убью их по неосторожности. И каков итог, ты уже увидел: они ещё живы, но всего лишь живы. Тар-Лонд уже мёртв, и на этой земле крутятся машины. На этих безжизненных стали и камне налипли крошки того, что некогда звалось «драконьим народом»... Сохранить эти крошки — вот и всё, что Я смогла для них сделать.

Итак, Межмировой Скиталец, нравится ли тебе такая «Вечная Колыбель»?

(Конец главы)