Глава 524 — Глашатай Церкви

Из-за периодических колебаний магии, окутывающей землю, ясными зимними ночами часто видно больше звёзд, чем летом.

В безветренном ночном небе, иссиня-чёрном и сплошь усеянном звёздами, тот небосвод, что тысячи лет носил на себе бессчётные прекрасные мечты человечества, опрокидывался над миром подобием хрустального свода — прозрачного, чарующего и бесконечно далёкого. Рукотворные огни в этом новорождённом городе мерцали, точно земное отражение звёзд. Вероника недвижно стояла посреди этого, пока ещё чужого для неё, города; бледный Святой Свет окутывал её, отсекая зимний холод.

Сзади раздались твёрдые, уверенные шаги, которые и не думали скрывать, и вслед за ними — голос воскресшего герцога-основателя:

— Вам не по душе пиршественная обстановка?

— Ваша светлость, — Вероника обернулась, и на лице её проступила безмятежная, тихая улыбка. Она начертала в воздухе знак Владыки Святого Света. — Да благословит вас Владыка Святого Света. Приём был прекрасен, но мне более по нраву тишина.

— Владыка Святого Света… — негромко пробормотал Гавейн и посмотрел ей в глаза. — Разве Он благословляет и тех, кто в Него не верит?

Стоящая перед ним «святая дева-принцесса» всегда была для Гавейна загадкой. Одарённейшая из королевских детей, истовая приверженка Святого Света, самая юная живая святая в истории Церкви Святого Света, самая совершенная святая дева-принцесса в глазах бессчётных верующих… Слишком много нимбов сияло над этой женщиной, которая была немногим старше Ребекки. Но под этим ослепительным, бросающимся в глаза ореолом… Гавейн не видел ничего, кроме пустоты.

Он не мог прочесть ни подлинных намерений, ни поступков Вероники. Пусть каждое её слово и действие безупречно соответствовало «образу» «святой девы-принцессы», всё это походило на искусно огранённые самоцветы — безукоризненные, но лишённые плоти и крови. В ближнем разговоре он ни разу не мог уловить ни подлинного чувства, ни личного пристрастия. Всё, что он ощущал, — это вечное, ровное «святое тепло». Но именно это неизменное святое тепло и рождало в нём чувство, что душа её исполнена лишь ледяного холода.

Неужто вера Вероники и впрямь настолько истова, что её существо изменилось и стало подобно бесплотному духу?

Гавейн так не считал. Поэтому, беседуя с ней, он решил прощупать её отношение самым прямым способом. Однако, к его разочарованию, лицо Вероники осталось всё таким же безмятежным, и голос почти не изменился:

— Владыка Святого Света равным взором взирает на всё живое. Веруют ли в Него, или нет, — Он пребывает и мерит всё по правде.

— В том числе и бедняков, у которых нет денег на искупительные дары? — сухо спросил Гавейн.

— Владыке Святого Света не надобно людских денег. Но Церкви — нужно. Однако благое побуждение не всегда приносит благие плоды. Священники, чья вера недостаточно тверда, подвержены соблазну денег, и то, что искупительные дары кое-где обратились в средство стяжания, — это правда. Мы это видим и уже принимаем меры.

То был безупречный ответ — ни оправдание, ни прямое признание, а обещание справедливости без обозначенного срока. Святая дева-принцесса, истово верующая в Святой Свет, по части дворянского искусства уклончивой речи явно достигла немалого мастерства.

Гавейн не стал задерживаться на этой теме и прямо спросил:

— А что вы думаете о событиях в Луане?

Даже на столь прямой вопрос бесстрастное лицо Вероники почти не изменилось:

— Его святейшество весьма обеспокоен положением на Южном Пределе. Некоторое время назад мы полностью утратили связь с южной епархией, а позже до нас стали доходить весьма тревожные вести. Герцог, мы не намерены вмешиваться в ваше правление. Но мы обязаны нести ответ за сотни тысяч верующих Южного Предела.

— Сотни тысяч верующих Южного Предела живут сейчас очень неплохо и по-прежнему веруют в Святой Свет. Большинство церквей Святого Света в этом краю действуют как и прежде — и проповеди, и службы идут своим чередом, — сказал Гавейн. — Разница лишь в том, что народ сам, по собственной воле, переписал правила.

Вероника спокойно посмотрела ему в глаза:

— И среди этих правил — брать приступом собор в Луане и вешать тамошних священников?

— Священники Луаня не желали подчиниться новым правилам и не желали умирать — это и впрямь ставит в тупик. Тем не менее я искренне сожалею о том, что произошло в Луане, — Гавейн развёл руками с такой откровенностью, что ей подивились бы и Эмбер, и Питтман. — Священники в соборе прибегали ко множеству жестоких и кровавых средств, чтобы удержать власть и нагрести богатства, и я склонен думать, что это как раз те самые «недостаточно твёрдые в вере» священники, о которых вы упомянули. Мне следовало вовремя исправить их заблуждения, чтобы они не уходили всё дальше по пути отвержения божества, но, к прискорбию, гнев народа достиг предела раньше.

Гавейн вздохнул и продолжил:

— Во время беспорядков в Луане моя армия, строго соблюдая приказ «не нападать на церковь», стояла лагерем далеко за городскими стенами. Священники Луаньского собора с самого начала запретили нам приближаться. Когда же обстановка вышла из-под власти, мои рыцари и солдаты приложили все усилия, чтобы прийти на помощь, но, увы, из-за дальности пути и высоты стен в итоге не удалось спасти ни одного человека.

По правде говоря, на один кратчайший миг Гавейн мог бы поклясться, что заметил в глубине глаз Вероники искру самого настоящего изумления.

Но это изумление почти мгновенно угасло, и святая дева-принцесса всё тем же неторопливым тоном ответила:

— У вашего рассказа… весьма необычный угол зрения.

— Это правда, и доказательства тому повсюду. И, что ещё важнее, народу Сесила нынешнее положение нравится куда больше, — Гавейн не ожидал, что Вероника и при таком раскладе сохранит невозмутимость, но это не мешало ему продолжать. — На мой взгляд, не так уж и важно, кто назначает порядок в Луане. Выживание и благо народа всегда выше так называемой «законности». У меня нет ни предубеждения, ни вражды к Церкви — к любой Церкви. Я охотно приму любую Церковь на своей земле, но она обязана блюсти здешние правила.

С Викторией Гавейн был готов говорить неторопливо и обстоятельно: в его глазах королевская армия была крупным клиентом, от которого зависел быстрый рост Сесила, а крупный клиент требует тщательного обхаживания. С Вероникой же он сразу выкладывал свою позицию, потому что на эту громадную и малоприбыльную организацию, какой была Церковь Святого Света, у него решительно не хватало терпения.

— Выживание народа выше «законности»… — повторила Вероника его слова и чуть подняла бровь. — А откуда же берутся эти «правила»?

— Семьсот лет назад их установили мы с Карлом.

— Что ж, такова, стало быть, ваша позиция, — после краткого молчания спокойно произнесла Вероника. — Она производит сильное впечатление и для нынешней эпохи весьма… дерзка́. Я не стану высказывать своего мнения, но, полагаю, в Соборе Святого Света, узнав о ней, будут не слишком рады.

— Это уж зависит от того, как вы смотрите на положение Южного Предела и всего Анзу, — ответил Гавейн. — Но у меня есть совет: если изменить существующее не в ваших силах, не лучше ли попробовать быть оптимистичнее? В конце концов, на Южном Пределе Церковь Святого Света по-прежнему есть. Я ни разу не изгнал ни одного священника, ни одного пастора. Они и по сей день свободно проповедуют на этой земле. По крайней мере, никто не объявил их еретиками.

Вероника посмотрела на него:

— …Вы предлагаете Собору Святого Света молчаливо признать независимость южной Церкви.

— Вы имеете полное право на словах заявить, что не признаёте этого. Я не против.

В глазах Вероники опять мелькнула тень изумления, а затем она улыбнулась:

— В этой беседе вы держитесь куда твёрже, чем в прошлый раз. Нельзя ли быть помягче с младшими?

— Сейчас я говорил с глашатаем Церкви Святого Света, а у глашатая нет старшинства, — так же с улыбкой ответил Гавейн и чуть смягчил голос. — А теперь я говорю с младшей. Вероника, вы можете погостить здесь подольше и получше узнать эту землю. Ваш предок, Карл Моэн, всю жизнь стремился создать край, где народ мог бы жить в мире и довольстве. Но горькая ирония в том, что в нынешнем веке я почти не нахожу такого края — так что пришлось взяться за дело самому. Если вы проведёте здесь побольше времени, у вас, быть может, будет шанс понять, с какими мечтами ваш предок выходил из Пустошей. Помимо Владыки Святого Света, в мире есть и другое, на что стоит обратить взор.

Вероника на несколько секунд замерла. Казалось, слово «предок» и впрямь тронуло её. Затем она склонилась перед Гавейном — с поклоном, какой младший отвешивает старшему, и тихо сказала:

— Я стану судить своими глазами.

И ушла.

.....

Когда Вероника скрылась из виду, рядом с Гавейном заколебалось зыбкое облачко тени и стремительно сплотилось в фигуру Эмбер. Полуэльфийка, хлопая глазами, смотрела в ту сторону, куда ушла Вероника, и тихо бормотала:

— Подозреваю, она меня видела…

— Она ни разу не глянула в твою сторону.

— Вот я и говорю, что видела! Она посмотрела во все стороны и только в мою — ни разу, — Эмбер упёрла руки в боки и с видом заправского знатока добавила: — И потом, что это за манера вообще? Ты с ней говорил так прямо, а она даже не разозлилась. Неужто в душе она с тобой согласна?

— Нет. Она никогда не выказывает своего отношения, — покачал головой Гавейн. — Что бы я ей ни сказал — хоть что сожгу Собор Святого Света, хоть что обращусь в веру Святого Света, — она, верно, и тогда не покажет своего лица. С такими людьми труднее всего: их не просчитать.

— Пф-ф. Вот за что не люблю святош, — недовольно скривилась Эмбер. — Они те ещё обманщики, почище любых мошенников.

— Ладно, не об этом речь. Как обстановка этой ночью?

— Они с таким трудом пробрались через Крепость Скалы в самое логово к тебе, старому рисовому пельменю, так что, конечно, «прогуляются да осмотрятся», — бесцеремонно отмахнулась Эмбер. — Я там и знакомые лица заметила. Но пока держатся в рамках, ничего особо наглого. И агенты Разведуправа, и Стальные рейнджеры следят за ними издали. Я тоже продолжу присматривать.

— Вот и хорошо.

.....

— Край, где можно жить в мире и довольстве…

В саду господской резиденции Вероника, покинув террасу, но не вернувшись в пиршественный зал, тихо брела в ночной тишине вдоль цветников. У края одного из прудов она остановилась и, подняв голову, долго смотрела на мириады огней в далёких городских кварталах.

— Этот город… как похож…

Насмотревшись на огни магических кристаллических ламп, она отвела взгляд и двинулась было дальше, но тут иное сияние — совсем не похожее на свет кристаллов — ударило ей в глаза с другой стороны, заставив снова замереть.

То был высокий силуэт, весь переполненный сверкающей арканной энергией. Тело его, казалось, было соткано из чистой силы, а множество рунных броневых пластин, словно некая печать, удерживало его в человеческом облике. Рядом с этим высоким созданием шла беловолосая женщина.

Взгляд Вероники был прикован к необычному сгустку арканной энергии. Она смотрела на него, затем перевела взгляд на рунные пластины доспеха — на древнем металле виднелись магические знаки времён Гондорской империи, а на некоторых фрагментах угадывались отметины Эпохи Искры. Вероника неотрывно глядела на них и отвела глаза, лишь когда они сблизились вплотную.

Так вот он — тот самый легендарный древний маг? Скрытая сила дома Сесил?

Пока Вероника смотрела на Камаэля, Камаэль тоже разглядывал эту будто бы случайно вышедшую на прогулку «святую принцессу». Они долго изучали друг друга, пока наконец, когда Вероника уже отвела взгляд, Камаэль не нарушил молчание:

— Добрый вечер, ваше высочество. В пиршественном зале слишком душно?

Услышав его голос, Вероника с вечной своей безупречной улыбкой присела в поклоне:

— Глоток свежего воздуха полезен для здоровья, мастер Камаэль. Вы тоже вышли подышать?

— …Я в последние годы почти не дышу, — прогудел Камаэль и, прежде чем неловкость успела разлиться в воздухе, чуть посторонился. — Со мной рядом — мастер рун Сесила, госпожа Дженни Пе́ро.

— З-здравствуйте, — Дженни, слегка волнуясь и чуть неуклюже, подобрала юбку и поклонилась. Пусть когда-то, в составе «сотни добровольных помощников», она уже видела Веронику, но тогда у неё и мысли не было, что когда-нибудь доведётся разговаривать с легендарной принцессой лицом к лицу. — Очень рада знакомству.

— Я тоже, госпожа Дженни.

После коротких приветствий и любезностей они разошлись.

— Я чуть не умерла от страха, — уже далеко отойдя, тихо призналась Дженни. — Но принцесса и впрямь очень приветлива…

— Вот как? Я не заметил, — низким голосом отозвался Камаэль. — Я лишь ощутил от неё… какое-то знакомое и неприятное веяние.

— Веяние? Какое?

— Божественное. Она либо сопричастна божеству, либо побывала в божественных чертогах.

(Конец главы)