Глава 458 — Распространение

Когда виконты Андреа Лесли и Ропения Гран покинули зал, феодально-дворянскому укладу, семь столетий определявшему жизнь Южного Предела, настал формальный конец.

Если гром орудий над Щебеночным Кряжем и Крепостью Скалы сокрушил телесную оболочку старой аристократии, то тридцать три договора о добровольном принятии нового строя и одно совместное заявление с подписями всей южной знати уничтожили душу этого уклада.

В руках Гавейна лежало ещё будто пахнущее типографской краской «Совместное заявление о переустройстве». На странице с подписями красовались тридцать три имени, включая имена виконта Андреа и виконтессы Ропении, и все вместе они символизировали конец целой эпохи. Он старательно запечатлел в памяти каждое, затем взял с конторки перо и в конце документа вывел: «Гавейн Сесил».

Он сознавал, что старая эпоха на самом деле ещё не завершилась. К северу от Крепости Скалы, за горной преградой Южного Предела, Анзу всё ещё оставалось древним королевством, жившим по законам прежнего аристократического уклада. Мрак и невежество всё ещё довлели над головами людей. Даже здесь, на Южном Пределе, внутри самого́ Сесильского герцогства, тени и отголоски старого порядка ещё долго будут цепляться за жизнь, и окончательное их искоренение оставалось делом долгим и многотрудным.

Но подписанные сегодня документы должны были сильно облегчить это дело.

— Эта часть подписанных листов пойдёт в открытый доступ, — Гавейн пододвинул бумаги сидящей напротив Хетти. — Кроме рассылки во все пределы, пусть каменотёсы выбьют их на памятной стеле и установят в городе на самом видном месте. Далее надлежит не щадя сил возвещать о переустройстве Южного Предела. Там, где много грамотных, — через газеты. Где грамотных мало, — любыми способами раздувать «трактирные толки». Прежде чем истечёт Месяц Урожая, всякая живая душа на Южном Пределе должна узнать эту новость.

— С этим младшим ратушам на местах станет много легче работать, — с лёгкой улыбкой отозвалась Хетти. Она была явно рада. — Набирать учёных людей пойдёт без помех, да и купцы, что медлили и озирались, теперь перестанут осторожничать.

— Даже и так, смею поручиться, найдутся противящиеся новым установлениям, — сказал Гавейн. — Но право и закон теперь на нашей стороне, и всякое сопротивление можно карать со всей строгостью. Особенно со стороны беглых рыцарей — назначить им последний срок сдачи. Кто не сдастся, судить как бунтовщиков и изменников. Теперь уж им не прикрыться «верностью прежнему господину». Казнь их будет совершенно законна и встретит полную поддержку всего народа.

Уяснить склад ума людей этой эпохи, понять образ мыслей подвластного люда — и затем продвигать своё дело сообразно духу времени и понятиям народа, исподволь преображая саму эпоху, — таков был путь правления, избранный Гавейном после взятия Южного Предела. Править — не то что завоёвывать. Для последнего часто довольно одной лишь военной мощи, а для первого… тут надобно шевелить мозгами.

Новоустроенная печатная мануфактура гудела денно и нощно. Свежепостроенные промышленные печатные машины, едва сойдя с производства, водворялись в цеха и там, под оглушительный стрекот механизмов, с поразительной быстротой превращали стопы белой бумаги в листы, полные новостей и знаний. В последнем выпуске «Сесильского еженедельника» целую полосу, самую первую, заняла историческая сцена подписания южными господами коллективного документа. Огромное чёрно-белое изображение — первая в истории газеты «фотография» — возносилось над полосой, а над ним крупнейшие, самые жирные буквы вещали значение запечатлённого:

«Договор герцогства. Все бывшие владыки Южного Предела клянутся блюсти законы Сесила. Возликуем же пред великим порядком!»

Свежие газеты сходили с печатных машин, сортировались и упаковывались руками рабочих, затем поступали в распределительный центр и оттуда с гонцовыми обозами разъезжались в Танзу, в Конд, в Гран, в Хосман, в каждый закуток Южного Предела.

В Сесильской метрополии и её городах-спутниках, где грамотность была сравнительно высока, газетная пропаганда действовала превосходно. Но и там, где читать умели немногие, всё равно находились те, кто мог прочесть написанное и пересказать услышанное каждому вокруг.

.....

Утреннее солнце заливало обветшалые, убогие улочки города Каролл. Лучи его несли тепло, разгонявшее капли росы на листьях сорных трав у подножий стен. По единственной мостовой города прогрохотал возок с сесильским знаком, и колокольцы на нём рассыпали звон, пробуждая горожан ото сна.

Кузнец вошёл в кузню и гаркнул на подмастерье, задремавшего у горна. Каменщик взял инструмент и зашагал к зданию новой ратуши — узнать, не найдётся ли подряда. Женщины, бранясь, выставляли заспавшихся детей и мужей вон и принимались прибирать провонявшие, засаленные постели. Мужчины же и подростки, жуя сухомятку, с рабочим скарбом выходили на улицу — кто в поле, кто на городскую площадь «попытать удачу».

Участок стены, что сесильцы разнесли тогда ядрами, всё ещё сиротливо громоздился на пустыре к югу от городка. Ватага зевающих работников под надзором десятника растаскивала битый камень и дерево. Изредка проходившие мимо бросали на развалины короткий, испуганный взгляд, — казалось, в сердцах их всё ещё грохотали те неслыханные взрывы.

Стройным шагом по улице прошествовал отряд сесильских солдат. Пусть они и не досаждали прохожим, как прежние дворянские дружинники, простолюдины всё равно боязливо и почтительно жались к обочине. Жители Каролла уже притерпелись к этим солдатам. С самого начала войны через их городок проходило множество сесильцев: они шли на север, к полю боя, а после блистательной победы текли обратно на юг. В городке они учредили ратушу, бывший господский замок превратили в казармы и присутственное место, а потом принялись вводить новые законы. Они были «чужаками», но стали властителями этого городка, и жившие в нём люди… приняли всё это почти безразлично.

«Господин правитель» велел кипятить воду перед тем, как пить, и для того даже разрешил крепостным и арендаторам ходить в лес за дровами (прежде такой бедноте позволялось лишь подбирать щепу да сухие ветки, но никак не рубить господский лес), — и люди стали кипятить воду. «Господин правитель» запретил гадить на улицах, и после того как несколько десятков тут же и выпороли, все начали пользоваться новыми отхожими местами. «Господин правитель» велел всем ремесленным людям отметиться в ратуше — и они пошли отмечаться, благо платы не требовали…

Сесильцы были чудны́е, их законы — чудны́е, но, по крайней мере, они не отнимали хлеб, — а значит, жить можно.

Но не все относились к этому с безразличием.

Крупный купец Корд сидел в своей усадьбе. Чай, принесённый служанкой, давно остыл, но он так и не притронулся к чашке. На душе у него было смутно, а напротив сидел его старший сын.

— Отец, люди из ратуши вчера опять приходили?

— Да, — мрачно буркнул купец. — Всё с тем же — подписать «Коммерческую конвенцию». Да ещё хотят на южном пустыре фабрику строить и чтобы я взялся обхаживать тамошних жителей…

— Вы опять не подписали? — с кислым лицом спросил сын. — Отец, но ведь это же люди господина…

— Эх, знаю, конечно, знаю, они от господина, не дерзну оскорбить, — вздохнул купец. — Потребовали бы от меня треть… четверть состояния на починку стен да замка — я бы и отдал. А тут хотят, чтобы я подписал конвенцию, да ещё и высовывался… Вот на это никак нельзя.

Потеря денег — дело наживное. Ублажать господина звонкой монетой — наука, которую постигал каждый торговый человек, и особенно хорошо её знал Корд, чьё богатство взошло на давнем благоволении владетелей коммерческого Каролла. Но когда сесильцы предъявили эту свою коммерческую конвенцию, он, уже внутренне готовый откупиться деньгами, заколебался.

— Отец, послушайте лучше. Идти против ратуши не будет добра. Пусть нынче они с виду такие сговорчивые, — кто знает, долго ли продлится их терпение. Не подпишете — ещё, гляди, и нас всех выгонят…

— Деньги — это сделка, кончилась сделка — и концы в воду. А подпись остаётся навек. С ней не так-то просто, — вздохнул Корд. Сын в торговле был неглуп, но житейского опыта ему недоставало. — Ты знаешь, сколько купцов сейчас приглядывается? А кто уже подписал? Если в конце концов большинство не подпишет, то те, кто подписал… чем они в глазах торгового люда будут отличаться от изгнанных?

— Сесильцы завоевали это место, и весь Южный Предел теперь сесильский. Всем рано или поздно придётся подписать.

— …Знаю, конечно, знаю, — горько усмехнулся Корд. — Рано или поздно придётся подписать, вот я и хочу ещё немного подождать. Нет сил подписать первым. Оружие у сесильцев грозное, но ещё есть кое-что…

Договорить он не успел. Дверь резко распахнулась, и в комнату влетел его младший сын, потрясая свёрнутой бумагой, с лицом, сияющим от радости:

— Отец! Отец! Подписали! Подписали!

Корд теперь едва ли не вздрагивал от самого слова «подписать». Заслышав его, он вскочил на ноги и громко напустился на сына:

— Что подписать?! Кто тебе позволил подписывать?!

— Подписать? Ах! Нет, не я, не я! — юноша разом смекнул, в чём дело, окинув взглядом изумлённого старшего брата и гневное лицо отца. — Это южные господа! Южные господа всё подписали! Смотрите! Первая полоса сегодняшней газеты, и даже картинка есть!

— Какая картинка, какая первая полоса… — купец Корд выхватил у сына газету. Он знал, что такое эти придуманные сесильцами «газеты». Отменное купеческое чутьё подсказало ему с первого взгляда их истинное значение: здесь печатали самые свежие и необходимые для купца вести. С тех пор как в Каролл стали ходить почтовые фургоны, он строго наказывал младшему сыну тотчас же покупать свежий выпуск. Но он и вообразить не мог, что за весть окажется настолько ошеломляющей, чтобы его всегдашне робкий и медлительный младший сын впал в такое волнение.

Развернув газету, он всё понял.

Он увидел то чёрно-белое «изображение», то живое, объёмное «изображение». Сразу ясно — это оттиск какого-то магического слепка. Магия запечатлела некое истинное событие, а сесильская «маготехническая промышленность» размножила это свидетельство в тысячах оттисков и разослала во все подвластные земли, включая северный Каролл.

— «Договор герцогства. Все бывшие владыки Южного Предела клянутся блюсти законы Сесила…» — прошептал купец Корд и мгновенно осознал всю значимость напечатанного в этой газете.

— Подписать… подписать! — вскричал он. — Эй, служанка, неси плащ, я иду в ратушу! Проклятье, старина Донни живёт прямо подле ратуши, только бы он не заглядывал в газету по утрам… Я должен быть первым!

Оба сына опешили от бурной реакции отца. Они переглянулись и ошарашенно спросили:

— Отец?

— Нельзя медлить! Сейчас время показать, на чьей ты стороне, — Корд на ходу натягивал торопливо поданный служанкой плащ. И тут, уже на полпути, что-то вдруг вспомнил и уставился в глаза старшему сыну: — Пал, немедля скачи к югу. Найди Уиллера — скажи, я покупаю его участок!

(Конец главы)