Глава 451 — Плод мудрости
По правде говоря, Гавейн иногда задумывался, не ошибся ли он где-то в подборе людей и устроении владений, если уж все, кто собрался под его рукой (люди, шары, рыбы, лампочки и прочие), отличались столь яркими чертами. В талантах этих самобытных созданий сомнений, конечно, не было, но их причуды то и дело превращали самые благие дела в сущую неловкость. И Николас-Яйцо в этом искусстве, без сомнения, был признанным мастером.
Этот шар, оказывается, ещё и делается квадратным — где такое видано?!
Вот задумай теперь занести его в списки заслуг — как расписать-то? Про других руководителей пишут: «не щадя живота, горел на работе, исходил кровью, не покидал передовую» — всё складная картина: человек занемог от переутомления. А тут напишешь: «начальник Института Механики от непосильных трудов обзавёлся двенадцатью рёбрами». И без дюжины рисунков да двух страниц пояснений всяк решит, что у писца мозги набекрень…
— Ты… славно потрудился, — Гавейн чувствовал, как у него дёргается глаз при взгляде на сего отпрыска металлических сфер. — Как закончим с этим проектом, возьми дня два передышки…
— Да не тревожьтесь, мелочь, скоро поправлюсь, — казалось, Николас-Яйцо вовсе не замечал, скольких людей уже изумила его теперешняя форма. — Лучше взгляните, как эта машина в работе, — останетесь довольны.
Гавейн сделал над собой усилие, отводя взгляд от новоявленных двенадцати рёбер Николаса-Яйца, и сосредоточился на вещи, ради которой все здесь собрались.
«Арканная печатная машина», не похожая ни на один знакомый ему печатный станок — ни по принципу, ни по устройству, ни по облику, — стояла полностью снаряжённая.
— Начнём, — кивнул Гавейн. — С самого начала, с редактуры. Ребекка, запускай сама.
Ребекка, пришедшая вместе с ним принимать работу, только и ждала этой минуты. С радостным откликом она лёгкой походкой подошла к тому самому шкафчику при арканной печатной машине.
Она потянула за рычаг сбоку шкафчика, и из нутра донёсся тихий гул. Проекционный кристалл на вершине шкафчика испустил слабое свечение, и тотчас же над всем устройством разлилось бледно-голубое сияние.
Оно походило на голограмму приёмника магической сети в холостом режиме, когда нет сигнала, — с той лишь разницей, что по краям эту картинку очерчивала яркая квадратная рамка. Должно быть, она ограничивала область печатного поля.
В тот же миг, как заработал этот «шкафчик», на стыке между ним и телом печатной машины, над металлической платформой, зажёгся ещё один кристалл. Тут Гавейн понял: этот соединительный узел и был «сканирующим устройством» арканной печатной машины.
Стоявший наготове помощник выступил вперёд и возложил на металлическую платформу лист бумаги с заранее написанным текстом.
Над шкафчиком, в голографическом поле, немедля возник образ этого листа. Пока всё было в точности так, как привыкли маги этого мира, — самые расхожие явления иллюзорного искусства и ремесла хрустальных дел.
Но едва Ребекка ударила по первой клавише на «головке» шкафчика, Гавейн увидел то, чего прежде не встречал ни в одной иллюзорной магии:
на голограмме, под изображением листа, проступил введённый ею знак.
Она быстро набила целую строку, и та сложилась во фразу: «Сверху показана функция физического сканирования, а эта строка — функция текстовой редактуры».
Затем Ребекка потянула за рукоять рядом с клавиатурой, из шкафчика донёсся лёгкий механический стрекот, она продолжила ввод, и новые знаки проявились строчкой ниже.
— Постой-ка, а как ты вообще вводишь текст в иллюзорную проекцию? — спросил Гавейн то, что упустил прежде. Вопрос сильно его занимал: при нынешнем уровне рунной логики Сесила до вычислительных машин ещё немыслимо далеко, техники не умели создавать магические матрицы, способные обрабатывать данные, да и у Дженни не было на сей счёт никаких намёток. Как же Ребекке удалось осуществить текстовую обработку на таком устройстве?
Неужто чисто механическим путём? Но каким образом чистая механика превращается в символы на голографической проекции?
— Ах, это… Сам принцип несложен, сложна лишь конструкция. Букв-то у нас всего двадцать восемь. Да добавь ходовые знаки препинания — и тридцати семи хватит. Вот мы и устроили внутри шкафчика тридцать семь крохотных пластинок белого хрусталя с заранее начертанными литерами. Они расположены веером на рычажной передаче. В передней части этого веера — крохотное окошко, а с другой стороны окошка движется листок тонкого картона. Позади же картона — ещё один сканирующий хрусталик, он скользит вместе с картоном. Когда ударяешь по рунному рычажку на такой «клавиатуре», нужная хрустальная литера выбрасывается к окошку в передней части веера, вспыхивает и выжигает на картоне чёрный знак. А хрусталик позади картона этот узор немедля считывает. Меняя расстояние между хрустальной литерой и картоном, можно и размер букв менять…
Говоря, Ребекка откинула боковую крышку шкафчика, и взору Гавейна открылся сложнейший, изумительный механизм. В его хитросплетениях смутно угадывалось сходство с теми механическими пишущими машинками, что он помнил.
А Ребекка продолжала:
— Правда, и недостатки видны сразу. Во-первых, на каждый набор расходуется листок картона. Трата, конечно, небольшая, терпеть можно. А во-вторых, при печати нужна осторожность. Ошибёшься — на картоне останется след. Если ошибок мало, можно вернуть картон обратно и забить промах чёрным квадратом. А коли напортачил сильно и читать уже нельзя — весь труд насмарку…
— Поразительно… — почти с благоговением выдохнул Гавейн, вглядываясь в путаницу механики. Хитроумные рычаги, пружины, шестерни и салазки обладали каким-то завораживающим изяществом: то был плод человеческой мудрости, ещё не знавшей цифровых технологий, вершина механического искусства. Он изумлённо посмотрел на Ребекку: — Ты сама это придумала?
— Мы с помощниками вместе, — Ребекка почёсывала затылок. — Строго говоря, моя тут только общая мысль, а всю конструкцию разработали они. Среди вновь прибывших маготехников двое прежде были часовщиками из столицы — они-то великие умельцы по части таких вот хитрых механических устройств. Правда, пока в столице жили, им бы и в голову не пришло, что доведётся мастерить подобные диковины.
Рядом тотчас же раздался глуховатый голос Николаса-Яйца:
— Я ведь сперва хотел переманить тех двух часовщиков к себе, в Институт Механики, — да они, вишь, к маготехнике больше прикипели.
Часовщики…
Гавейн разглядывал головоломную механику внутри шкафчика и с искренним восхищением кивал:
— Хорошо, очень хорошо. Они таланты — такие же, как Коэн. Надо ими особо заняться. Ну, продолжай.
— Ага, — радостно кивнула Ребекка. — Теперь-то и осталось только передать готовый набор на арканный печатный вал и оттиснуть!
Говоря, она потянула ещё один рычаг сбоку шкафчика. Внутри раздалась частая дробь крутящихся механизмов, и Гавейн увидел, как поверхность главного устройства в сердцевине машины — арканного печатного вала — озарилась ровными рядами голубых огоньков.
Это был тот самый рисунок, что Ребекка сверстала для печати.
Две секунды ушло на прогрев и закрепление, затем изображение на поверхности вала утвердилось, и остальные узлы машины пришли в движение. Ровные, белые листы один за другим подавались в середину печатни, ложились на чёрную «красочную плиту», а вал, ведомый механической станиной, прижимался к бумаге и стремительно прокатывался по ней слева направо.
Отпечатанный лист тут же уносился роликами, за ним следовал новый…
Под мерный гул печатной машины Ребекка объясняла её дальнейшее устройство:
— За один непрерывный цикл оттискивается три сотни листов. Затем с минуту передышки: вал вновь наполняется магией, прогревается, закрепляет изображение, а снизу сменяется красочная плита — и начинается новый цикл. Отработанную красочную плиту тем временем кладут на нагревательный стол, хорошенько разогревают, чтобы красочный слой разгладился, а как остынет — снова в дело.
Гавейн уже был всецело захвачен видом работающей машины. Стремительно вылетающие готовые листы, неустанный, размеренный ход механизмов, музыка шестерён и рычагов, доносившаяся из машинного нутра, — всё это невольно напомнило ему миг, когда запустили первый магический движитель. Волна подъёма захлестнула его.
— Хороша… отменно хороша! Превзошла все мои ожидания!
— А мне сдаётся, есть ещё куда улучшать, — Ребекка сияла: «предок похвалил», но изо всех сил напускала на себя невозмутимый вид и, задрав голову, рассуждала: — Вот эта минутная остановка посередь работы — самая пропажа времени. Улучшить бы состав покрытия на валу или проекционный кристалл внутри, глядишь, он бы и дольше работал без продыха. Да и красочная плита внизу постепенно теряет краску, делается неровной, приходится греть и разглаживать… Это, думаю, тоже надо бы переиначить…
Гавейн услышал её слова, но не успел рта раскрыть, как рядом заговорила Хетти:
— Насчёт первого сказать не берусь, а вот для второго у меня есть мысль. Сделай-ка ты красочную плиту не плитой, а замкнутой «красочной лентой», что крутилась бы под печатным столом. А сбоку поставь горячий валик — он бы ленту нагревал и разглаживал. Так, глядишь, и дело решится. Для основы ленты возьми полотно Лунного Узора — его теперь на фабрике ткут, и дёшево, и прочно, не коробится.
— О, верно! — Ребекка аж хлопнула в ладоши и с горящими глазами уставилась на Хетти. — Тётушка, вы такая умница! Верно говорят: с возрастом приходит мудрость…
Хетти: «…»
Гавейн: «…»
— Светлый же день, светлый день… — Гавейн едва успел перехватить свою пра-пра-и-так-далее-внучку, прежде чем она занесла посох с гвоздями и стальными рёбрами, и снова обернулся к Ребекке: — Словом, улучшения, конечно, нужны. В новой машине всегда сыщутся недоделки. У одной тебя кругозор ограничен, так что работай с командой, а в будущем и у рабочих-печатников спрашивай совета. Господин Годвин, а вы что скажете об этой машине?
Столичный учёный, а ныне глава департамента печати Годвин О'Ландо, с самого пуска машины только и делал, что таращил глаза, онемело взирая на сложнейшее и хитрейшее устройство. Теперь же он наконец очнулся и на слова Гавейна разразился искренним восторгом:
— До чего невероятное творение… Эх, будь я помоложе, нипочём не успокоился бы, пока не постиг бы его до основания. А сейчас… сейчас мне больше всего хочется написать статью. Приложить все силы и поведать о нём каждому. Пусть не все поймут, как работает эта машина, пусть хотя бы узнают: есть в наших землях гении, создавшие столь великое устройство!
— Так пишите же, — с улыбкой кивнул Гавейн. — Военные вести о Крепости Скалы отшумят — и в самую пору дать людям что-то для души, но и такое, что разожжёт любопытство.
(Конец главы)