Глава 457 — Всё устроено чётко

Аристократы подписали.

Понадобилась всего минута, чтобы последние остатки влияния старой южной знати развеялись над этой землёй как дым.

С торжественной суровостью Гавейн восседал во главе длинного стола. Тридцать один уцелевший владыка Южного Предела сидел по обе стороны. Наследники почтенных и древних родов склонили головы и в молчании ставили подписи на лежащих перед ними бумагах. А в углу зала пожилой человек в мантии учёного распоряжался подмастерьями, наводившими громоздкое маготехническое устройство прямо на стол.

Это был, по сути, аппарат магической сети связи. Пусть он и был столь неуклюж, что его едва поднимал крепкий молодой мужчина, — сейчас он олицетворял собой самое передовое мастерство Сесила.

Когда в записывающем кристалле приёмника отразилась вся сцена за столом, Годвин О'Ландо без колебания надавил на кнопку устройства.

В соседней комнате над арканной печатной машиной ожил проекционный кристалл, и в голографическом поле проступила картина Большого зала заседаний. Нутро машины наполнилось дробным стрекотом механизмов, поверхность арканного печатного вала озарилась магическим свечением, и переданное изображение с быстротой отпечаталось на заранее заготовленных листах.

Хетти извлекла лист из гнезда печатной машины, бережно свернула его, запечатала в тубус и вручила ожидавшему подле неё помощнику:

— Отошлите в газету. Скажите: пусть пускают всей полосой.

Помощник унёс драгоценную «матрицу» так, словно нёс величайшее сокровище. Хетти же смотрела на голографическое изображение над машиной и, преисполненная чувств, тихо восхитилась:

— Трудно вообразить…

Парящий рядом Камаэль, заслышав её слова, спросил:

— Ты о происходящем в зале заседаний или об этом устройстве?

— И о том, и о другом, — повернулась к нему Хетти и с серьёзностью продолжила: — То, как старые аристократы подписывали отречение, будет именно так запечатлено и с невероятной быстротой разнесётся по всему Южному Пределу. Это сильнее любого указа, любого устного объявления, любого слуха. Неопровержимые доказательства распространятся по всей земле, и остановить это будет невозможно… Прежде я считала, что самое грозное оружие — это наши пушки, способные крушить горы и скалы. Но теперь наконец понимаю… отчего прародитель сказал, что печатная машина — оружие не менее разрушительное.

Она опустила взгляд на Ребекку, которая, забравшись за заднюю стенку арканной печатной машины, сняла кожух и проверяла, как движутся внутренние части.

— …И что этот ребёнок так скоро додумался объединить приёмник магической сети с арканной печатной машиной — это меня изумляет ничуть не меньше.

— Я уже давно говорил: Ребекка — гений, она достойна славы дома Сесил, — раздался от дверей голос Гавейна, вмешавшийся в беседу Хетти и Камаэля. — Что же до сказанного тобой прежде… я рад, что ты наконец осознала, какова сила печатного станка в сочетании с «прессой».

Ребекка, засевшая под машиной, услышала голос прародителя и радостно загомонила, выбираясь наружу:

— А! Прародитель, вы пришли! Вы сейчас были так…

БДЫНЬ!!

Голова Ребекки с гулким стуком врезалась в металлическую балку под машиной — звук разнёсся по всей комнате. На глазах у Гавейна вся махина содрогнулась, а сама Ребекка, сжав ушибленный лоб и охая, выползла наружу:

— Ой-ё-ёй… больно-то как, больно…

Хетти перепугалась, мгновенно позабыв об упрёках, и кинулась осматривать затылок племянницы. Гавейн и сам изрядно струхнул и в два шага оказался возле своей N+1-раз-правнучки:

— Ты цела?

Ребекка, зажимая голову, поднялась и, взглянув на Гавейна залитыми слезами глазами, пробормотала:

— Цела…

Гавейн с облегчением выдохнул и немедля скомандовал стоящему рядом механическому бакалавру:

— А ну-ка проверь машину…

Ни один человек в помещении даже не счёл слова Гавейна хоть сколько-нибудь странными…

Хетти с бессильной досадой покосилась на Ребекку, но, припомнив, что лишь миг назад нахваливала эту девицу, так и не выдавила из себя ни слова укоризны. Пришлось перевести разговор на Гавейна:

— Прародитель, вы бросили тех аристократов?

— Совет был окончен в ту минуту, как они подписали, — небрежно ответил Гавейн. — Все дальнейшие распоряжения я им ясно изложил, и это не заняло много времени. Правда, в ознаменование обретения свободы и вступления в число подданных Сесила я устроил им небольшой пир… но с каким настроением они туда пойдут, меня не заботит.

Он отмахнулся.

— Это пока в сторону. «Фотография» напечатана? Хорош ли оттиск?

— Ах, прошу простить, прародитель, я уже отослала её, — спохватилась Хетти и поспешно доложила: — Качество превосходное. Оттиск иллюзорного заклинания на бумаге сильно отличается от традиционных «стенографических» чар, но выглядит куда живее и правдивее.

— Вот и отлично. Раз ты проверила — хорошо, — удовлетворённо кивнул Гавейн и посмотрел на всё ещё утирающую слёзы и шмыгающую носом Ребекку. — Глупая ты девчонка, всё ещё болит?

— Нет, — упрямо вскинулась Ребекка, залившись краской, но тут же мотнула головой. — Только в голове ещё гудит немножко…

Глядя, как она силится держаться, Гавейн лишь со вздохом рассмеялся:

— Эх… побереги всё же свою голову. Если такой чудесный ум разобьётся по твоей же вине, это будет слишком горькая потеря.

Хетти тоже не знала, плакать или смеяться. Тихо вздохнув, она повернулась к Гавейну:

— Прародитель, вы полагаете, те дворяне, что подписали бумаги, и впрямь остепенятся?

— Честно сказать, я не доверял им ни до того, ни теперь, — без обиняков, в отсутствие посторонних, ответил Гавейн. — Но мне и не нужно ни их сердечной поддержки, ни их тайной вражды — ни то, ни другое не имеет значения. Мы обязаны сохранять бдительность и поддерживать за ними надзор. По меньшей мере до тех пор, пока не сойдут в могилу они сами и их первые наследники. Но и когда эти два поколения исчезнут, мы обязаны будем следить за их детьми и внуками, — просто надзор тогда сделается мягче.

Гавейн поднял взгляд, обратив его в сторону зала заседаний. Казалось, его глаза проницают стены и двери, видя, как сейчас растерянно и подавленно уходят прочь южные господа.

— Запомни: все аристократы, что подписали бумагу сегодня, и их прямые потомки в первом поколении не могут идти в управленцы. Им не место ни на какой должности в ратушах, ни в системе обучения, ни в печати и распространении новостей. Даже самыми низшими писарями, замещающими учителями и младшими редакторами они не смеют быть. Если среди них обнаружатся люди способные и благонадёжные, — они могут заняться торговлей, могут вкладывать деньги. Я даже позволю им открывать фабрики. Хватит ума — и они заживут куда сытнее и богаче, чем жили как земельные господа. Но в ратушах, школах, газетах — им места нет.

— Да, — строго кивнула Хетти, однако озабоченность не покидала её. — Однако так мы можем потерять ценных людей. Прямые наследники господ — пока что самые образованные люди в здешних краях. Пусть многие из них — бомба замедленного действия, среди них всё же есть те, кого можно перетянуть и перевоспитать…

— Позволив им, по проверке, вести торговлю и заводить фабрики, я и так, насколько возможно, избегаю расточительства, — вздохнул Гавейн. — И даже в этом уже таятся немалые опасности. Соизмерив риск и ожидаемую выгоду, эту черту мы переходить не можем. Кроме того, я не перекрываю всё наглухо. Дети и внуки этих господ, боковые ветви родов, незаконнорожденные — те, кто пройдёт проверку и наблюдение, смогут пользоваться всеми правами обычного гражданина.

Он сделал паузу и добавил:

— Конечно, мы всё равно упустим часть талантов и едва ли обойдёмся с ними справедливо. Но это необходимая плата. Уничтожить армии старых господ на поле боя было легко. А вот если они станут частью самого сесильского уклада, выкорчевать их обратно будет уже гигантской проблемой.

— Да, теперь я понимаю. — Хетти низко склонила голову.

Гавейн немного подумал и добавил:

— Впрочем, поступим так: если ты и впрямь найдёшь среди южных господ и их прямых наследников кого-то, кого сочтёшь очень ценным, докладывай лично мне. Я сам устрою проверку и рассмотрю, как быть.

Затем он перевёл дух:

— А сейчас пойдём взглянем на наших истинных гостей.

.....

В небольшом, но опрятном и уютном зале для приёмов неподалёку от зала заседаний Андреа Лесли и Ропения Гран тихо ожидали прибытия герцога.

— День этот настал скоро, верно? — Андреа поднял чашечку красного чая и с улыбкой кивнул сидящей напротив даме. — Будто вчера всё было. Ещё в минувшем году имя Сесила было предсмертным. А сегодня они — властелины всего Южного Предела.

— Я ждала не год и не два, господин виконт, — улыбка Ропении Гран не несла тепла.

— …Вы достойная восхищения дама, миледи. У вас была вера, и духом вы много твёрже меня, — после паузы сказал Андреа. В его голосе звучала искренность. И добавил с самоиронией: — Я же поначалу всего-навсего вложил средства в одно деловое предприятие.

— Вложили средства? — с любопытством посмотрела на этого бледного, истощённого неумеренным зельеварением мужчину Ропения. Этой части прошлого она почти не знала. — Во что же?

— В герцога Сесила, — устремив взгляд перед собой, тихо сказал Андреа Лесли. — Поистине, то была самая дерзкая сделка в моей жизни…

— Теперь Гавейн — наш государь, — спокойно произнесла Ропения Гран. — Как вам кажется, ваше вложение оправдалось?

— Оправдалось или не оправдалось… — прошептал Андреа. Перед его мысленным взором встали владения, за этот год обратившиеся в индустриальную сырьевую базу Сесила. Потом — баснословные богатства, что он за этот год приобрёл; на каждой золотой и серебряной монете там стояла печать дома Сесил. Его уже почитали самым лучшим, самым добрым и самым просвещённым господином за всю историю рода Лесли. Народ восхвалял его — за то, что он столь неуклонно претворял в жизнь законы Сесила…

Он вот-вот станет правителем города Танза. В знак его заслуг ратуша Танзы навечно сохранит за домом Лесли почётное место.

Он верил: пока его потомки не творят дел противных Сесилу, пока не погрязнут в глупости, — дети и внуки его будут наслаждаться огромным богатством. Богатством, которое невозможно и сравнить с прошлыми доходами земельного господина.

Но и власти казнить и миловать на своей земле они лишились навсегда. Более того… они обязаны подчиняться власти ратуши.

Так оправдалось вложение или нет?

— Разумеется, оправдалось, — вскинул голову Андреа Лесли, и на лице его заиграла улыбка, лишённая всякого колебания. — Я, конечно же, оказался в прибыли. И по-другому просто не могло быть.

Снаружи раздался голос слуги:

— Его светлость герцог Гавейн Сесил!

(Конец главы)