Глава 433 — Разрешения никогда не было
Безумец, странник и одержимый, что скитался в поисках мечты, повстречал трёх рыцарей.
Первым был рыцарь Азпена.
Каждый его приём был быстр и силён.
Даже поняв удар, его невозможно было остановить.
Нет, теперь, знай Энкрид заранее, он, пожалуй, отразил бы удар, в который тот не вложил бы даже настоящей силы. Но тогда ему казалось именно так.
Будто сам человек был вылеплен по другой мерке. И клинок его двигался так же.
Сила следующего, кого Энкрид встретил, дотягивала до рыцарской. Это был король наёмников Ану.
Он не показал всего, что умел. Лишь малую часть.
К тому же король наёмников был зверолюдом. Даже не преобразившись, он показал такое.
И всё равно Энкрид многое увидел, почувствовал и понял. Потому что тот сражался так, словно нарочно показывал всё медленно, по одному движению.
То, что он показывал, было искусством.
Из непостижимого движения наконечник копья вылетал под невозможным углом.
Последний стоял сейчас прямо перед ним.
Рагна оттягивал назад чёрное лезвие, только что обрушенное сверху.
Меч Рагны был рассчитан на убийство с одного удара.
Меч, который убивает наверняка.
В нём до конца воплотилась суть стиля тяжёлого меча.
Не все рыцари одинаковы.
Что же такое тот опыт, о котором говорил король наёмников?
Откуда берётся эта разница?
«Оттачивая то, что у тебя есть».
Если веришь, что идёшь верной дорогой, не оглядывайся и не мучайся сомнениями — сделай ещё один шаг.
Слова короля ясно всплыли в памяти. Его урок был прост.
И в ту же секунду Энкрид понял окончательно.
Ни талант, ни само небо не собирались позволять ему получить желаемое.
«Гений среди гениев».
Один на десять тысяч.
Из таких снова выбирают, тщательно отсеивая, одного-единственного. Так рождается рыцарь.
«И что?»
Разве от этого что-то менялось? Ничуть. Всё как обычно. Так было всегда.
Разрешения не было никогда.
Пусть небо не разрешает, пусть талант не разрешает, пусть никто на свете не даёт разрешения. А если всё равно найти способ?
Это был один из таких способов. Энкрид, кажется, начинал его понимать. Он увидел зацепку. Поэтому улыбнулся; поэтому рот открылся сам, и слова вылетели раньше, чем он успел подумать.
— Ещё раз.
Руки дрожали. Не напряги он живот — его бы отнесло назад. Казалось, он стоит без посоха перед бурей, способной вырвать деревья с корнем.
Будто взобрался на ледниковый хребет в одной рогоже — туда, где моча замерзает на лету.
«Нет, не так».
Посох у него был. И одежда на теле тоже была, пусть и не лучше рогожи.
Энкрид собрался.
Всё, что он накопил до сих пор, и было его одеждой и посохом.
У того, кто отрекается от всего, что наработал, и не способен поверить самому себе, нет завтра.
Значит, начать следовало с веры в себя.
В словах короля наёмников был и этот смысл.
Идти дорогой, которую считаешь верной. Не отворачиваться от того, что успел накопить.
Энкрид улыбнулся, посмотрел на Рагну и спросил глазами:
Неужели хочешь закончить одним взмахом?
Рагна как ни в чём не бывало принял стойку. Чёрный меч взметнулся вертикально, будто собирался разрубить солнце.
Он намеревался повторять одно и то же движение.
Удар, который не остановить, даже зная о нём. Ровно то ощущение, которое Энкрид испытал, впервые увидев рыцаря Азпена, теперь воплотилось в этом взмахе.
* * *
Рагна и так убрал силу, насколько мог, — и всё равно получилось вот что.
Чёрная молния ударила трижды, и Энкрид все три раза её отбил. Нет, точнее — выдержал.
Мышцы правой руки едва не порвались, левая чуть не сломалась.
«Вот же безмозглый ублюдок».
Рем, досмотревший всё до конца, уже собирался выплюнуть это вслух, но передумал. В горле вдруг засвербило; он поднял руку, почесал шею и так и не выругался.
«Да я бы и сам…»
Даже он соглашался: с таким человеком, как Энкрид, трудно сражаться кое-как.
Обе руки у него ходили ходуном, а он всё равно пытался снова взяться за меч. Тело качалось, будто вот-вот рухнет, но взгляд не погас.
Можно ли вполсилы принимать того, кто бросается в бой, сжигая душу без остатка?
Спенадул, ленивый ублюдок, который табак бы через задницу курил, и тот ещё сдерживался.
Дай он хоть немного больше силы — и обе руки Энкрида разлетелись бы вдребезги.
Поэтому назвать его безмозглым вслух было трудно.
— Хо-хо, ленивый брат постиг нечто поистине необыкновенное.
Аудин восхитился совершенно искренне. Увидеть меч рыцарского уровня — редкость.
Даже сам Аудин, сними он сейчас запретную печать, не смог бы сразу сделать подобное.
Ему тоже понадобилось бы время, чтобы приноровиться.
А может, и долгие тяжёлые тренировки.
Но недостижимой вершиной это не было.
Рем и Аудин оставались спокойны.
Остальные — нет.
Рядом с Энкридом было много людей, в которых талант бил через край.
Рем, Саксен и Аудин были особенными, но и остальные не уступали кому попало.
Тереза, полуприкрыв глаза, погрузилась в мысли. Она снова и снова прокручивала в памяти увиденное.
Это была молния. Чёрная беда, ставшая металлом и рухнувшая сверху; её и остановить-то было страшно.
«Можно ли принять такое на щит?»
А если щит никогда не ломается? Выдержит ли рука?
Удар был таким, что даже телу полувеликанши приходилось задавать себе этот вопрос.
Тереза крепко стиснула коренные зубы. Жевательные мышцы напряглись, на челюсти проступили длинные полосы.
Отчаяние уже тянулось поднять голову.
И тут она увидела Энкрида, который выдержал — и рухнул без сознания.
Глядя на него, она вместо уныния и отчаяния первой почувствовала совсем другое.
«Я тоже смогу».
В этом были и нежелание проигрывать, и решимость не сдаваться.
Дунбакель и Рофорд думали о том же. Все разом сделались задумчивыми.
У Луагарне глаза не просто заблестели — она расплакалась.
— Чего это фрок ревёт?
Рем, заметив, спросил.
— Похоже, чувства переполнили. Варвар-брат.
Аудин не ошибся. Луагарне и правда чувствовала, как что-то поднимается у неё в груди.
Волнение захлестнуло её так, что она не могла вымолвить ни слова. Блестящие пальцы фрока мелко дрожали.
«Как такое вообще возможно?»
Она видела, как рос Энкрид, но знала и то, насколько скуден его талант.
Талант фрока и опыт самой Луагарне каждую минуту показывали ей пределы Энкрида.
И всё же он шёл вперёд.
Луагарне увидела нечто выше зависти.
Волю идти дальше, даже если небо не разрешает. Даже если таланта нет и в помине.
Эта воля сияла ярче падающей звезды и была жарче пламени.
Чистая воля.
«Разрешения не было никогда».
Энкрид сказал это всем телом, а следующим поступком доказал.
Луагарне раскрыла рот.
— Он станет рыцарем.
Слова прозвучали ни с того ни с сего, но никто не стал спорить.
Король наёмников оставил Энкриду кое-что не потому, что был в нём уверен.
Скорее это был подарок, брошенный человеку, который несёт мечту в клинке.
И сейчас.
Луагарне всегда трезво видела реальность и потому исследовала неизвестное. А теперь она ощутила твёрдую уверенность, для которой уже не нужны причины.
Этот мужчина станет рыцарем.
Луагарне была растрогана, остальные ушли в размышления.
Поэтому сильнее всех из них оказался потрясён Фел.
«Что это было?»
Он никогда не думал, что уступит кому-то талантом. С чего бы?
Он происходил из Пастухов Пустоши. А там все до единого были чудовищами.
Даже если прямо сейчас выхватить Убийцу идолов и броситься на них, сколько старейшин он всё равно не смог бы одолеть?
И всё же это не тревожило. Сейчас он уступает, зато скоро догонит.
Но увиденное собственными глазами подточило эту уверенность. То, что он считал твёрдой горой, будто оказалось лёгкой кучей земли, которую развеял ветер.
«Неужели мой талант на самом деле ничтожен?»
Фел застыл, оглушённый потрясением.
* * *
Если обе руки превращены в месиво, остаётся тренировать ноги.
— Отдыхать вы совсем не умеете. Прекрасный подход. Когда кровь быстрее ходит по телу, восстановление тоже идёт быстрее.
Любой целитель, нормально обучавшийся медицине, назвал бы это бредом.
Если в теле началось воспаление, нужно не напрягаться, а отдыхать.
Но такого целителя здесь не было, да и слова Аудина не были совсем уж неверны.
Тело Энкрида не было настолько жалким, чтобы сломаться от подобного.
За это время техника изоляции вместе с телом восстановления сделали его тело почти созданным для восстановления.
Чтобы обе руки полностью пришли в норму, понадобилось семь дней.
Ровно через неделю Энкрид взял меч и позвал Рагну.
— Хватит лениться, выходи. Сегодня я исправлю все твои дурные привычки.
Рагна, стоявший в центре тренировочного двора и махавший мечом усерднее обычного, повернул голову и спокойно ответил:
— Можно было просто сказать, что хотите спарринг.
Энкриду стало немного неловко. Он почесал щёку.
— Привычка.
Привычка, выработанная на Реме и остальных, когда приходилось вызывать их. Такие привычки не исчезают за один миг.
Сказать Рему: «Психованный варварский ублюдок, выходи, я тебе нос утру» — на деле было не провокацией, а обычным приглашением к спаррингу.
— На этот раз пойду вот так.
Сказав это, Рагна поднял меч параллельно земле.
В прошлый раз он вонзал его сверху вниз. Теперь собирался рубить поперёк.
Если прежде падала молния, то сейчас возникало чувство, будто рушится крепостная стена.
Удар не был быстрее прежнего, зато уклониться от него было некуда. Казалось, на тебя катится огромная каменная глыба.
Вот что такое удар рыцаря — будто говорил этот взмах.
На этот раз у Энкрида треснули два ребра.
Но он всё равно не умер.
Через несколько дней боль в боку ушла, тело снова стало целым. Как раз тогда вернулась Синар и, увидев Энкрида, который обливался потом в тренировочном дворе, впервые за долгое время изменилась в лице.
Всего лишь слегка приподняла левую бровь, но Энкрид понял: она удивлена.
— Далеко ходила, похоже.
— Скучал? Избитый жених.
— Эту привычку добавлять определение перед именем вы у Аудина переняли?
— Я уже не в том возрасте, чтобы чему-то у кого-то учиться.
Энкрид кивнул и поднял меч.
Он не забыл и то, что Синар показала ему, когда он упал.
Если бы не Рагна, он, наверное, только и делал бы, что ждал её возвращения и думал о нём и во сне, и наяву.
Синар взяла найдл и улыбнулась.
Эльфийская улыбка, предназначенная только Энкриду.
Энкрид не поддался заклинанию очарования, сотворённому нечеловеческой красотой.
В ту же секунду, когда улыбка исчезла с лица Синар, она сократила дистанцию.
Лязг!
То ли благодаря Рагне, то ли ещё почему.
Она была медленнее чёрной молнии. И остановить её было легче, чем тот поперечный удар, от которого казалось, будто на тебя всем телом летит крепостная стена.
Зато её меч двигался как бабочка.
Энкрид блокировал — но клинок уже изгибался, подбирался к нему и вдруг падал сверху. Он едва успел остановить его, а в следующее мгновение меч вернулся вперёд и глубоко ткнул в живот.
Он кое-как блокировал и уклонялся.
И всё же, хотя он не терял бдительности, невидимое лезвие метило в затылок.
Спереди на него опускался меч, и одновременно сзади появлялся клинок?
Она уже показывала этот приём однажды.
Тайное фехтование эльфийского народа, рождающееся из дыхания леса.
— Уйти некуда.
Послышался голос Синар.
Энкрид снова улыбнулся.
Уходить он не собирался.
Он резко развернул тело вбок: Акером в правой руке остановил найдл эльфийки, а левой выхватил гладиус и отбил невидимый клинок.
Сухо щёлкнуло — невидимое лезвие бессильно рассеялось, но полностью остановить найдл он не сумел.
После нескольких похожих атак на нём появились порезы.
Разумеется, он проиграл. На этот раз ему едва не продырявили бедро.
— Чуть выше ткнула бы — всю жизнь ходил бы новым существом, ни мужиком, ни бабой, — бросил Рем, увидев это.
— Едва не совершила большую ошибку.
После спарринга Синар ненадолго сделалась похожей на человека, который искренне раскаивается.
— Всё в порядке.
Энкрида это не волновало.
Потом потянулись дни — обычные и одновременно совсем не обычные.
В один день он спарринговал с Рагной.
В другой — с Синар.
Оставшееся время учился у Рема разным приёмам.
Мог возиться с Аудином, а потом, заметив, что Саксен выглядит не таким занятым, как раньше, вцеплялся и в него.
— Укол без убийственного намерения нужен не для того, чтобы противник знал о нём и всё равно не смог остановить. Он должен даже не понять, что его колют.
Особой нужды учить всё это не было, но одно знание разных приёмов уже могло помочь.
Поэтому Энкрид учился всякому — и тут же отрабатывал.
Эльфийский клинок был невидим, зато попадался в сеть чувств.
«В итоге надо колоть так, чтобы удар нельзя было ни увидеть, ни почувствовать?»
Он интуитивно ухватил тайну эльфийского приёма.
И понял это ещё до того, как Синар показала его снова.
Повторять такие дни и такие тренировки — вот в чём Энкрид был силён.
Он одновременно учился писать письма левой рукой, уклонялся от кинжалов, которые бросал Саксен, и держал чувства острыми.
Сегодня повторялось до скуки одинаково, но Энкрид просто делал своё.
Для него это не было трудно.
Так шло время.
И однажды во сне Энкрида появился лодочник-перевозчик.
Сказать ему было, в общем-то, нечего. Он собирался лишь пожурить: неужели такое скучное сегодня и правда приносит радость; раз так, лучше уж было оставаться в уютном сегодня.
Но Энкрид спросил первым.
— Когда придёт дурное предзнаменование?
Эти пылающие глаза лодочник видел уже много раз. А мир лодочника находился внутри внутреннего мира образов.
Такой горящий взгляд означал, что человек говорит самой душой.
Энкрид спрашивал всем сердцем и всей силой. В нём сквозила отчаянная просьба.
Лодочник не мог сказать, что за дурным предзнаменованием стоял тот самый тип, который пользовался проклятием, и что он уже сдох насильственной смертью.
Ведь он сам же громко велел Энкриду остерегаться.
Ничего не зная, Энкрид спросил снова:
— Он уже совсем рядом?
Вопрос больше походил не на ожидание, а на отчаянную попытку вырваться.
Лодочник не мог ответить.
— Или завтра?
Энкрид спросил ещё раз.
Лодочник молча выругался про себя.
«Прицепчивый ублюдок».
Слова, которые подорвали бы его величие, так и не сорвались с языка. С тех пор как они с этим типом научились разговаривать, лодочник впервые не сказал ни единого слова и просто закрыл мир.
Так Энкрид встретил вдруг онемевшего лодочника — и проснулся.