Глава 214 — Казначейский отдел Никса

— Вообще-то, если деревянная табличка испортится, большой беды в том не будет: вырежешь себе новую. Только числа на ней надо вырезать точь-в-точь такие же, как были. Эти числа указывают на запись, которую сделали о тебе в земледельческом отделе.

Эмерих обвёл взглядом стоявших перед ним людей и уже тише, но оттого строже добавил:

— А вот если вздумаешь подделать другие числа и это вызовет подозрение, табличку сверят с ведомостями. И когда выяснится, что ты вовсе не тот человек, о котором сказано в записи, ты нарушишь племенной указ. Наказание будет тяжёлым.

После такого предупреждения многие поспешно спрятали свои таблички за пазуху, ближе к телу, будто тонкая дощечка могла согреться от их груди и стать частью их самих. Другие ещё раз и ещё раз всматривались в насечки, в эти странные знаки, похожие то ли на следы когтей, то ли на маленькие замки, за которыми хранилась чужая, непонятная власть.

Эмерих повёл их в соседний двор — в ведомство записей.

Комната, где вели регистрацию, мало чем отличалась от земледельческого отдела: те же ряды деревянных стеллажей, те же связки папируса, дощечки с вырезанными пометами, только среди всего этого уже лежали листы новой бумаги, ещё чуть шероховатые, словно в них не до конца высохла речная вода.

Сама запись оказалась делом недолгим. Служащий вывел имя Говиса, его номер резервного соплеменника и дату, затем поднял голову и произнёс с особой, почти торжественной отчётливостью:

— Говис, ты вступил в племя Никс и стал резервным соплеменником пятого марта второго года от основания племени. Запомни этот день крепко. Если не случится ничего особенного, ровно через три года ты станешь полноправным соплеменником Никса и получишь пятьдесят му земли. Разумеется, если за эти три года ты окажешь племени большую услугу и заслужишь награду, которая сократит твой срок, ты снова придёшь сюда, и запись переделают.

Он подвинул к себе лист, смягчил голос и даже улыбнулся:

— Старайся, Говис. Я надеюсь, ты скоро станешь одним из наших настоящих соплеменников. А теперь — оставь отпечаток.

Слова служащего, когда Эмерих перевёл их, прозвучали не как пустое утешение, а как обещание, положенное на бумагу. Говис невольно выпрямился. Он обмакнул палец в чёрную маслянистую краску, задержал дыхание и с силой прижал подушечку пальца к листу.

Когда все прошли регистрацию и вышли из двора ведомства, лица у большинства уже были иными. Надежда ещё не стала верой, но уже легла в них маленьким тёплым угольком и тлела, не давая прежней пустоте сомкнуться снова.

Оттуда Эмерих повёл соплеменников в двор казначейского отдела Никса. На этот раз их встретил не рядовой служащий, а сам начальник отдела, Гонейлий. Он вышел навстречу с открытой улыбкой, будто ждал их с утра.

— Эмерих, ты опять привёл новых скордисков за вещевым довольствием?

— Да, — ответил Эмерих. — Всего семьдесят три человека. В земледельческом отделе и в ведомстве записей они уже побывали, таблички получили.

— Тогда идём, — оживился Гонейлий. — Ты пришёл как раз вовремя. В гончарных мастерских за эти дни раскрыли несколько печей и сделали целую партию кувшинов и чаш. Твоим новым землякам уже не придётся получать грубые деревянные миски да кружки.

Они пошли бок о бок. Эмерих, не торопясь, спросил:

— Гонейлий, каждый раз, как я прихожу, ты сам ведёшь меня по складам. Дело-то простое. Почему не поручишь кому-нибудь из своих?

— Потому что они заняты, — вздохнул Гонейлий и развёл руками с видом человека, которого обстоятельства загнали в угол, но которому это, в сущности, даже приятно. — С тех пор как мы осели здесь, строим без остановки. В склады каждый день входят брёвна, камень, кирпич, цемент, ещё какие-то новые вещи, а потом всё это снова уходит наружу и расходуется. Мои люди с утра до ночи записывают, сверяют, считают — лишь бы не ошибиться. Теперь ещё рынок открылся, торговый отдел каждый день присылает записи о пошлинах, их тоже проверять надо. Из всех я, выходит, самый свободный.

Эмерих кивнул.

Судя по их прежним встречам, Гонейлий и в самом деле был начальником не ленивым: подчинённых берег, в работу вникал, делал больше, чем требовал от других. Правда, Эмерих слышал и иное: будто в Италии этот человек служил спустя рукава, тянул день до вечера и потому не пользовался расположением вождя. Возможно, нынешнее усердие было не столько природной добродетелью, сколько попыткой замолить старую вину. Но произносить такое вслух Эмерих, конечно, не собирался.

— Скажи лучше, — спросил он, — на рынке теперь что продают?

— Сначала пошла мебель из мастерских. Потом ткацкие женщины вынесли всякие вещи из соломы и камыша: сандалии, корзины, мешки, плетёные сумы. Немного шерстяных одеял и грубого сукна тоже есть. Теперь ещё гончары понесли свою посуду. Всё это пока дёшево, потому соплеменников на рынке много. Шум стоит с утра до вечера. Ты бы сходил посмотреть.

— А покупают всё ещё под расписки?

— А как же, — усмехнулся Гонейлий. — Денег почти ни у кого нет. Берут в долг, осенью после жатвы расплатятся зерном. Только расписок уже столько, что от них глаза рябят, а отвечаем за них мы. Поверь, от такой бумаги голова тяжелее, чем от мешка с мукой.

— Сейчас всем отделам нелегко, — сказал Эмерих. — Но, если посмотреть с другой стороны, это добрый знак. Племя живёт. Быстро растёт.

— Живёт-то живёт, — согласился Гонейлий. — Только спать людям пока не на всём мягко.

Эмерих сразу понял, к чему тот ведёт.

— Льняные простыни есть?

— Вот с этим всё ещё плохо. Ардиеи сами выращивают мало льна, им едва хватает, продавать не хотят. Пигрес уже предложил на совете: за сдачу льна засчитывать больше подати, чем за обычный урожай. Может, это заставит соплеменников сеять лён. Тогда на будущий год наши ткацкие мастерские возьмутся за настоящее полотно. А пока женщины собирают понемногу шерсти. Одеяла выходят дорогие; резервным соплеменникам их не выдашь.

Он помолчал и добавил уже мягче:

— Но ты не тревожься. Весна. Ночи больше не кусаются так, как зимой. В домах есть очаги. Без простыней тоже выспятся.

— Вот и хорошо, — сказал Эмерих.

Гонейлий засмеялся:

— Вот именно.

За разговором они быстро дошли до складов. Когда-то здесь сегестикцы держали военные запасы; теперь место принадлежало казначейскому отделу. Вокруг поставили простой деревянный забор, у ворот стояли вооружённые люди. Посередине двора, там, где прежде была широкая пустая площадка, громоздились штабеля брёвен. По четырём сторонам вытянулись длинные высокие амбары, тёмные под крышей, пахнущие деревом, пылью и ещё чем-то сырым, недавно привезённым.

Гонейлий подвёл их к самому внешнему складу. Двери были распахнуты, но вход перегораживал длинный стол. За ним сидел человек; увидев начальника, он поднялся.

— Арисакус, — сказал Гонейлий, — сегодня пришла новая партия резервных соплеменников. Выдай им положенное.

— Хорошо.

Арисакус окинул Говиса и остальных быстрым взглядом, скрылся внутри склада и вскоре, тяжело сопя, выкатил большую плетёную корзину, полную глиняных кувшинов. Потом притащил вторую — с чашами.

Эмерих уже выстроил людей. Говис стоял первым.

Арисакус выкатил ещё корзину с соломенными сандалиями, вернулся на место и, выговаривая слова на жёстком, ломком иллирийском, приказал:

— Дай деревянную табличку.

Говис протянул её.

Арисакус долго рассматривал насечки, затем переспросил имя, записал имя и номер на бумагу, обернулся, взял пару сандалий, деревянную ложку, чёрный кувшин и чашу и разложил всё на столе.

— Это выдаёт вам племя как резервным соплеменникам. Осмотри. Если всё цело — поставишь отпечаток.

Значит, Никс и вправду что-то выдаёт…

Говис на мгновение замер, потом посмотрел на вещи. Сандалии были сплетены из травы, но туго, аккуратно, не кое-как. Кувшин и чаша отливали густой чернотой, словно в глине осталась ночь; поверхность была гладкая под пальцами, без заметных трещин и сколов. Стенки толстые, вещь тяжёлая — не дрянь для бедняков, которую ломает первое же неловкое движение.

— Хорошая посуда, — с искренним удивлением сказал рядом Эмерих.

— Ещё бы, — с удовольствием подхватил Гонейлий. — Не смотри, что мастерская новая и гончары впервые работают здесь. Они лучшие мастера Салапии, иначе мы бы не тащили их с собой. Когда они сдавали посуду, сказали, что здешняя земля годится для чёрной керамики. Надо ещё немного привыкнуть к глине, и изделия будут лучше.

Он взял один кувшин, повернул к свету.

— Сейчас племени отчаянно нужна посуда, потому гончары спешат, лишь бы всем хватило. А будет время — позовут вазописцев, станут расписывать сырые заготовки и потом обжигать. Вот тогда выйдет настоящая керамика. То, что идёт к нам на выдачу, проще. Сложные и красивые вещи продают на рынке. Но мы всё проверяем строго: где скол, где трещина — обратно в мастерскую. Так что можете быть спокойны.

Скордиски, которые больше десяти лет были рабами у паннонов, привыкли работать босиком. Ели они тоже иначе: толпа вокруг одного горшка, одна деревянная ложка ходит из рук в руки, и каждый черпает, пока остальные ждут. А теперь у них вдруг появились собственные сандалии, собственная чаша, собственный кувшин.

У некоторых дрогнули губы. Не от смеха.

Один тут же сел на корточки, натянул сандалии и стал ходить перед складом туда-сюда, осторожно, словно ступал по тонкому льду.

— Удобно… Удобно-то как…

Только Говис молчал.

Эмерих заметил это, подошёл ближе и тихо спросил:

— Ну что? Неплохо Никс обходится с резервными соплеменниками?

Говис помедлил. Пальцы его сжались на табличке.

— Просто хотят, чтобы мы лучше работали, — наконец сказал он.

Эмерих не стал спорить.

Он попрощался с Гонейлием и, вернувшись к своим, спросил с заботой:

— Устали?

— Нет! Не устали! — заговорили они разом.

Возбуждение от полученных вещей ещё не отпустило людей; они качали головами, прижимали к груди чаши, перекладывали сандалии с руки на руку, будто боялись, что всё это исчезнет, стоит только отвернуться.

— Вообще-то я должен был сразу отвести вас в жилища резервных соплеменников, — сказал Эмерих. — Но среди вас много раненых, а у нескольких раны серьёзные. Тянуть нельзя. Сначала пойдём в больницу.

— Мудрец, ты сам будешь лечить нас?

— Мудрец, а что такое больница?

— Там жрецы?

— Там больно будет?

Вопросы посыпались со всех сторон.

Эмерих лишь махнул рукой:

— Пойдёмте. Увидите.

Он не стал тратить время на объяснения и повёл их к большому двору, за стенами которого уже чувствовался иной запах — не складской, не древесный, а чистый, терпкий, травяной.