Глава 112 — Первая павшая повстанческая армия

Только теперь Спартак понял: Крикс вовсе не переменил решения.

Он слишком хорошо знал этого человека — горячего, упрямого, с тяжёлым галльским сердцем, в котором гордость часто шла впереди рассудка. Стоило Спартаку на миг задуматься, и смысл поступка Крикса выступил перед ним почти ясно, как след на влажной земле.

В груди шевельнулась глухая печаль. Не боль ещё — нет; скорее то пустое, холодное место, которое остаётся, когда старый товарищ, с кем делил хлеб, кровь и надежду, вдруг сам отрезает себя от общей дороги.

Но Спартак быстро подавил это чувство. Он не послушал Альтоникса, предлагавшего вернуть конницу и разыскать войско Крикса. Вместо этого приказал всем отрядам немедленно собираться и выступать на север.

Уходя из лагеря, он всё же задержался.

Повернулся.

Там, за пылью и редкими шатрами, оставалась дорога, по которой мог пойти Крикс. Спартак долго смотрел в ту сторону и мысленно пожелал удачи другу, с которым когда-то стоял плечом к плечу.

Потом отвернулся.

И пошёл за своим войском.

* * *

Крикс не желал вести людей на север, но это вовсе не значило, будто он собирался, подобно безумцу, один принять на себя удар всей римской армии.

У него был замысел. Сначала он должен был идти следом за главными силами Спартака, оставляя римлянам ту же картину, какую те и ожидали увидеть: все повстанцы будто бы уходят к северу, все бегут, все тянутся одной огромной, пыльной, беспокойной массой. Затем, когда его отряд, двигаясь вдоль дороги, достигнет подножий Гаргана и станет лагерем у горного края, он дождётся ночи. И под её чёрным, глухим покрывалом, пока ни один чужой глаз не различит исчезновения целой армии, уведёт людей в глубь гарганских хребтов.

Крикс рассчитывал на простую вещь: римляне, увлечённые тяжёлой поступью войска Спартака, не сразу заметят, что одна часть повстанцев словно растворилась между камнями и соснами. А когда они настигнут Спартака и свяжут себя боем, он повернёт назад, к югу.

Так, казалось ему, будет надёжнее.

Гарган выдавался в Адриатическое море с северо-восточной стороны Апулии. На карте он напоминал вытянутый человеческий палец — грубый, костлявый, указывающий в море. Внутри же этот «палец» был весь набит горами: хребты, теснины, каменные складки земли; городов там почти не было, лишь тропы, пастбища да редкие места, где человеку удавалось удержаться среди камня.

Даже с проводниками войско Крикса не решилось углубиться слишком далеко. После долгих блужданий нашли долину — не широкую, но достаточно ровную, чтобы втиснуть туда людей. Более тридцати тысяч воинов, вместе с женщинами, детьми, рабами, обозными и прочими нестроевыми — почти сорок тысяч душ — сбились в ней, как звери в загоне, и в спешке разбили лагерь.

Прошло три дня.

На третий день дозорные принесли весть.

— Вождь! Римляне! Римская армия идёт прямо на нас!

— Что?!

Крикс резко поднял голову. В первые мгновения он даже не поверил. План казался ему достаточно продуманным, движение — скрытым, дорога — верной. Как могли римляне обнаружить их?

Он не знал: консул Публикола уже давно положил на него глаз. Римляне следили за каждым поворотом его войска. А сорок тысяч человек, как бы они ни крались, не исчезают с земли бесследно. Они ломают ветви, топчут траву, оставляют кострища, грязь, навоз, следы колёс, слухи в деревнях и страх в глазах пастухов.

План рухнул.

Крикс помрачнел — ненадолго. Потом отмахнулся от досады, как от назойливой мухи. Всё равно рано или поздно пришлось бы биться с римлянами. Раз уж сами пришли — тем лучше. Значит, здесь их и надо убить.

Он приказал строиться.

Войско вышло из гор и заняло склон у подножия Гаргана. Впереди Крикс поставил тех, у кого были лучшие доспехи, крепкие щиты, настоящие мечи. Позади выстроились прочие — кто с копьём, кто с обломком римского оружия, кто с тем, что успел добыть за месяцы войны.

Публикола подошёл вскоре. Римская армия остановилась, быстро развёртываясь в строй. Людям дали недолгий отдых — ровно столько, чтобы восстановить дыхание, подтянуть ремни, поправить щиты. Затем римляне двинулись вперёд.

На первый взгляд оба войска странно походили друг на друга. В строях блестели похожие шлемы, щиты держались одинаково, короткие мечи ждали у бёдер. Невнимательный наблюдатель мог бы подумать, будто одна и та же армия сошла с ума и теперь упражняется против самой себя.

Но это не было учение.

Это была резня.

Половину войска Крикса составляли галлы. Они и без того были свирепы — рождённые в племенах, где мужчина с детства знал вес железа и цену личной славы. Крикс не жалел сил, добывая для них оружие и доспехи; из-за этого он даже рассорился с Эномаем. Зато теперь эти галльские воины стояли в передних рядах почти как римляне, но дрались иначе — не с холодной выучкой, а с яростью голодных волков. Они верили Криксу. И под его взглядом не берегли себя.

Остальные повстанцы боялись римских легионов сильнее. Многие ещё помнили плети, рынки рабов, надсмотрщиков, казни, крики на латыни. Но теперь позади у них были горы, впереди — железо. Бежать было почти некуда. Страх, дойдя до предела, обернулся ненавистью, и люди, ещё вчера дрожавшие перед словом «легион», сегодня били в римские щиты так, будто хотели расколоть вместе с деревом и саму судьбу.

Публикола имел пятьдесят тысяч человек — гораздо больше, чем Крикс. Но не все эти люди были настоящими легионерами. Из Рима консул вывел только четыре легиона — немного более двадцати четырёх тысяч бойцов, прошедших за последние полгода суровую подготовку. По дороге, пользуясь властью консула, он набрал городское ополчение из разных общин, вооружил его римскими щитами, мечами и доспехами, развернул в грозную на вид массу.

С виду эта масса могла напугать кого угодно.

В деле же она была неоднородна. Легионеры держались крепко: шаг, щит, удар, короткий выпад — всё было выучено телом до автоматизма. Гражданское ополчение уступало им во всём. Поэтому Публикола бросил вперёд легионы, а остальные силы держал в резерве.

Поначалу казалось, римский порядок сомнёт повстанцев. Но склон помогал Криксу. Люди его, пусть хуже вооружённые, стояли выше, били сверху, теснили римлян тяжестью отчаяния. Постепенно, шаг за шагом, боевой строй повстанцев начал брать верх.

Публикола посылал резервы один за другим: то утолщал линию, не давая ей прорваться; то усиливал давление на фланги, чтобы ослабить удар в центре; то закрывал опасные бреши свежими людьми.

Бой тянулся долго.

Солнце поднялось, стало жарким, потом начало клониться. На склоне смешались пыль, кровь и пот. Щиты трещали. Мечи тупились. Люди уже не кричали так громко, как в начале: дыхание берегли для удара. И когда обе стороны начали уставать до оцепенения, на холме за спиной повстанческого строя вдруг поднялось орлиное знамя.

Римское.

Публикола напал только на четвёртый день не потому, что медлил. Он готовил удар. Едва установив место, где укрылся Крикс, консул отправил один из лучших отрядов легиона вдоль побережья Гаргана, к Меринуму — городку у восточного края мыса. Оттуда римляне, измученные, но сохранившие строй, прошли через горы и, скрываясь тропами, вышли в тыл повстанцам.

Внутренние хребты Гаргана редко видели чужаков. Только пастухи гоняли там свои стада, да ветер ходил между камнями. Никто из повстанцев не ждал, что в самый решительный миг сзади появятся римляне.

И вот они появились.

Свежий римский отряд ударил сверху вниз — в спины, в обоз, в задние ряды, где люди не успели даже повернуть щиты.

Строй дрогнул.

Потом разломился.

Крикс бился до конца. Его видели там, где ещё держалась кучка галлов: он был в крови, с рассечённым шлемом, рычал, отбрасывал врагов, словно хотел удержать не только линию, но и саму жизнь своего войска. Но железная волна сомкнулась вокруг него.

Повстанческая армия была разбита. Крикс пал в бою. Более двадцати тысяч воинов и нестроевых легли на склонах, в долине, у шатров, среди повозок. Остатки бросились в горы, где камни и кустарник принимали беглецов равнодушнее, чем люди.

* * *

Публикола сидел в захваченном лагере, в чужой командирской палатке. За тканью, едва колышущейся от ветра, слышались голоса: старики выли, женщины кричали, дети плакали так, будто сам воздух сделался острым и резал им горло.

Консул слушал это так, как слушают шум дождя.

Перед ним на грубой доске лежала отрубленная голова. Её недавно принесли люди. Публикола внимательно рассматривал лицо мёртвого Крикса, поворачивая его то так, то иначе, будто перед ним был не человек, а редкий трофей, требующий оценки.

— Говорят, этот Крикс часто побеждал на арене в Капуе, — произнёс он наконец. — И гладиаторы, проигравшие ему, обычно либо умирали, либо уходили калеками. Зрители называли его галльским волком. Что ж... лицо и впрямь звериное.

— Каким бы лютым ни был этот мятежник, перед вами, господин, он всё равно оказался жалкой дворнягой, — поспешно сказал один из подчинённых.

Публикола не улыбнулся.

— Нет. Крикса нельзя недооценивать. При таком скверном вооружении он всё же нанёс мне потери в несколько тысяч человек. Если бы я заранее не приготовился, сегодня всё могло бы обернуться иначе.

Он помолчал. В голосе его слышалась не только гордость победителя, но и холодный остаток пережитого страха.

— Возьмёшь эту голову и немедленно отправишься в Рим. Народу объявишь о победе. Но сенату расскажешь всё как было: бой был тяжёлым, враг упорным, эти мятежники не так легко гибнут, как кое-кому хотелось бы думать. Пусть поймут: наша победа дорога именно потому, что досталась нелегко.

— Понял.

Публикола перевёл взгляд на другого человека.

— Если даже этот Крикс оказался столь опасен, то разбить Спартака, у которого больше людей и больше силы, будет ещё труднее. Отправляйся на север. Найди Клодиана. Передай: пусть не вступает с этими мятежниками в одиночный бой. Пусть крепко держит лагерь, ждёт меня. Когда я подойду с войском, мы сомкнёмся и уничтожим их вместе.

— Будет исполнено!

* * *

Главные силы повстанцев, миновав Апулию, вошли в земли френтанов. Равнина осталась позади; начались холмы, и поход сразу стал тяжелее. Дорога вдоль моря, конечно, обещала больше удобства, но Спартак понимал: в чужой враждебной земле полагаться только на дорогу — значит подставить шею под нож.

Поэтому он выбрал иной порядок, не такой, каким шли передовые отряды Максимуса. Обозный лагерь и нестроевых он направил приморской дорогой, а сам с боеспособными частями повёл людей через холмы.

Скорость упала. Лошади спотыкались на камнях, повозки приходилось вытягивать из низин, люди к вечеру валились, не чувствуя ступней. Но римляне, шедшие сзади, пока не ускорялись чрезмерно, и Спартак вместе с другими вождями ещё не испытывал настоящей тревоги.

Зато продовольствие становилось бедой.

Пока главная армия стояла лагерем в Калабрии, вожди и тогда больше всего думали о том, как накормить такую массу людей. Но там это ещё удавалось. В походе же голод вырос, как пожар на ветру: каждый шаг требовал пищи, каждый день съедал запас быстрее, чем рассчитывали.

К счастью, был май. Пшеница ещё не созрела, но зёрна уже налились — их можно было есть, хоть и с трудом. Земли френтанов, пусть холмистые, были прорезаны ручьями; в низинах лежали поля, по склонам росли травы, в лесах попадались коренья, плоды, мелкая дичь. Зверь в эту пору выходил чаще.

Посовещавшись, Спартак и другие вожди приказали строго беречь запас, который люди несли с собой. Лагерь ставили раньше обычного, чтобы отряды успевали собирать зерно, травы, скот, всё, что могло поддержать жизнь.

Френтанам это, разумеется, приносило убыток. Но огромное повстанческое войско пугало их сильнее, чем голодная осень. Пока мятежники не штурмовали города, местные жители терпели: смотрели, как срезают их хлеб, как выносят вещи из домов за стенами, как угоняют живность, — и не осмеливались поднять оружие.

Передовому войску Максимуса, которое двигалось приморской дорогой, приходилось легче.

Прибрежные френтаны издавна были связаны с адриатическими пиратами множеством тёмных, выгодных и потому крепких уз. Даже городок Ортон, стоявший на обрыве, был некогда построен пиратами с их согласия. Жилища там сколачивали из обломков разбитых кораблей, и римляне, глядя на этот странный посёлок, презрительно говорили, что там обитают не люди, а зверьё в человеческой коже.

После взятия Салапии войско Максимуса наладило морскую торговлю и свело знакомство с некоторыми адриатическими пиратами — особенно с Калсипемпом. Благодаря этим связям Максимус договорился с приморскими городами френтанов: он не трогает их, а они продают его людям пищу и всё необходимое для похода и лагеря.

Так войско Максимуса первым перешло реку Атнум и вступило в Умбрию.

Умбрия лишь краем касалась Адриатического моря; большая её часть уходила в глубь полуострова. Поэтому уже через два дня передовые отряды оказались в Пицене.

Пицен тоже был холмистым краем. Здесь жили разные народы: пицентины, вестины, марсы, пелигны, марруцины. Племена эти не были многочисленны, но храбрости им не занимать; потому-то Пицен из всех областей Италии оставался одной из самых чуждых Риму.

Десятилетия назад именно отсюда, от марсов, началась Союзническая война против Рима. Их вождём был Помпедий. Тогда они даже хотели сделать столицей вместо Рима пелигнский Корфиний и назвать его Италикой. В этом решении было всё: и обида, и дерзость, и мечта о мире без римского ярма. Недаром ту войну называли Марсийской. Они проиграли. Рим не забыл и не простил. Эти земли с тех пор жили под особым надзором, и жизнь их нельзя было назвать лёгкой.

Когда жители Пицена увидели повстанцев, накатывавших на край, как прилив, они поступили так же, как френтаны: не мешали. Но в их молчании было меньше страха. Где-то глубже, под настороженностью и привычной покорностью, теплилось ожидание.

Едва Максимус с войском достиг Матрины, первого приморского городка на юге Пицена, как к нему стремительно примчался Хагукс, командир кавалерийского отряда, отвечавший за разведку впереди.

Конь его был в пене; сам Хагукс спешился ещё на ходу.

— Вождь, у порта Аскул мы обнаружили римский лагерь. Он тянется от берега к западу, почти до Аскула Пиценского. Перед лагерем ходят римские конные патрули, близко мы подойти не рискнули, поэтому точного числа врагов определить не смогли.

Он не выглядел подавленным. Напротив, в его глазах было то оживление разведчика, который принёс не только опасность, но и добычу.

Хагукс указал на человека рядом с собой.

— На обратном пути я встретил вот этого. Он говорит, что знает, откуда взялась эта римская армия. И ещё говорит, что хочет присоединиться к нам и биться с римлянами.

— Вот как? — Максимус посмотрел на крестьянина.

Тот был невысок, в старой льняной тунике, серой от пыли. Видно было: жизнь не жалела его. Но лицо у него было резкое, сухое, с прямыми бровями и упрямым взглядом человека, которого можно согнуть нуждой, но не заставить считать её справедливой.

Крестьянин лишь слегка склонил голову.

— Здравствуй. Меня зовут Деморий. Я марс. Племянник Помпедия!

Помпедий...

Максимус невольно взглянул на Квинта. Совсем недавно штабной советник рассказывал ему историю этого края и называл это имя. Теперь перед ними стоял молодой крестьянин, говоривший о своём погибшем родиче с такой гордостью, что сомнений не оставалось: для него Помпедий был не просто родственником, а знаменем.

— После той войны, что случилась десятки лет назад, Рим всё время обращался с людьми Пицена несправедливо, — продолжил Деморий. На лице его вспыхнула злость; он шумно вдохнул, заставил себя говорить ровнее. — У всех у нас это сидит вот здесь. В прошлом году мы услышали о вас. Услышали, что вы поднялись против Рима, и радовались. Мы следили за вами. Но римские чиновники, которые и без того держали нас под надзором, вдруг усилили контроль над всеми городами Пицена. Поэтому мы не смогли прийти к вам раньше.

— Когда ты говоришь «мы», кого ты имеешь в виду? — спросил Максимус.

Деморий выпрямился и ткнул пальцем себе в грудь.

— Пиценцев, которые хотят вступить к вам и вместе биться против Рима. Меня — в том числе. Только остальные пока не могут выбраться. Я сам едва нашёл способ ускользнуть и встретить вас.