Глава 99 — Оружейная мастерская

Максимус взглянул на Капитона.

Тот сразу пояснил:

— Вождь, его зовут Кедсос. Прежде он был рабом, теперь я назначил его управляющим этой оружейной мастерской. Старый управляющий — человек Илакуса, салапиец, римский гражданин. Служить нам он не рвётся. А Кедсос был его помощником. Вы сами видите, место здесь не самое приятное, и тот управляющий обычно не любил сидеть в мастерской. Он посылал Кедсоса делать всё за себя. Поэтому Кедсос знает здешние дела даже лучше прежнего начальника.

Максимус одобрительно кивнул.

— Ты поступил верно. Оружейная мастерская для нас чрезвычайно важна. На важные места надо ставить только тех, кто с нами одной крови и одной воли.

Затем он улыбнулся, подошёл к Кедсосу и дружески хлопнул его по широкому плечу.

— Я в оружейном деле ничего не смыслю. Так что дальше мне придётся положиться на тебя. Проведи меня по мастерской как следует, расскажи подробно, чтобы и я чему-нибудь научился.

— Да… да, вождь.

Кедсос был так ошеломлён оказанной честью, что не сразу совладал с дыханием. Потом робко спросил, словно боялся предложить лишнее:

— Сначала… в дробильню?

— Как скажешь.

Кедсос повёл Максимуса и Капитона к реке; за ними следовали вооружённые солдаты личной гвардии. По дороге попадались работники, но, увидев такую процессию, они быстро и разумно уходили в сторону.

Вскоре они остановились у высокого здания. Оно стояло прямо над каналом, у западного холма. Ров шириной больше двух метров забирал медленные воды Офида, вёл их к склону, а там поток срывался вниз, становился резким, тяжёлым и бил в большое деревянное колесо под зданием. Колесо отвечало глухим непрерывным рёвом, его лопасти, подгоняемые водой, вращались без устали.

При виде этого сердце Максимуса внезапно забилось быстрее.

Он почти поспешил внутрь.

Там глазам открылась вся скрытая сила сооружения. Один конец деревянного колеса входил в помещение и приводил в движение огромную шестерню. Та цепляла меньшую железную шестерню, меньшая — ещё одну; через тяги, оси и рычаги вся эта грубая, тяжёлая мысль превращалась в движение железной руки. На конце руки висел молот. Он поднимался и падал, снова поднимался и снова падал, дробя железную руду, разложенную внизу на деревянных щитах.

— Водяной молот! — вырвалось у Максимуса.

Ещё в Кампании он говорил с Воленом и Скапулой о водяных мельницах. Мельниц он так и не увидел, зато первым перед ним предстал иной древний механизм, приручивший воду.

— Вож… вождь, отойдите… чуть назад! — крикнул Кедсос, с трудом перекрывая грохот. — Осколком может ударить!

Максимус кивнул и отступил на несколько шагов. Неподалёку несколько работников в плотной одежде, с обмотанными головами, медленно двигали деревянные щиты, покрытые рудой. Они ждали, пока молот разобьёт камни, потом ссыпали раздробленное в ящики, снова клали руду и вновь подставляли её под падающее железо.

Долго выдержать там было трудно. У Максимуса заложило уши; в черепе будто поселился медный рой. Он вышел наружу, потёр виски и сказал:

— Надо позвать Спукару. Пусть как следует изучит устройство этого молота.

— Вождь, Спукара уже приезжал, — ответил Капитон. — Этот молот недавно сломался. Я позвал его, и он починил.

— Вот как? Значит, вы давно знали, что у нас есть такая вещь, и всё это время скрывали от меня?

Максимус сказал это наполовину шутливо, наполовину всерьёз.

Капитон ответил прямо:

— Вождь, я не считаю эту вещь такой уж замечательной. Говорят, на постройку водяного молота уходит много людей и сил, а ломается он часто, чинить его хлопотно. К тому же вода в Офиде непостоянна, и это сильно влияет на работу. Илакус сначала хотел построить несколько таких молотов и применять их для ковки железа, но, вероятно, именно из-за этих недостатков оставил молот только для дробления руды, где особая точность не нужна.

— Понятно…

Максимус произнёс это негромко, но слова Капитона нисколько не охладили его интереса. Как человек из будущего, он слишком хорошо знал: механическая сила неизмеримо действеннее человеческих рук и именно она, шаг за шагом, двигает общество вперёд.

Он думал об этом, когда краем глаза заметил, что Кедсос хочет что-то сказать и не решается.

— Кедсос, — мягко спросил Максимус, — а ты что думаешь о водяном молоте?

Кедсос осторожно покосился на Капитона.

— Говори, что есть, — ободрил его Максимус. — Ни я, ни Капитон толком не разбираемся в выплавке железа и изготовлении оружия. Ты прожил здесь долго. В этом деле знаток — ты. Твоё мнение для нас важно.

Сказано было так просто и искренне, что Кедсос вдруг почувствовал невиданное прежде уважение к себе. В груди поднялась горячая волна; слова сами сорвались с языка:

— Я думаю, водяной молот очень хорош. Он годится не только для дробления. Его надо применять и в ковке.

— Вот как. Расскажи подробнее.

— Этот молот строили за большие деньги; Илакус нанимал римлян, чтобы они руководили работой. Я слышал, как мой хо… как Илакус ругался: римляне боялись, что оружие и доспехи из нашей мастерской превзойдут их собственные, поэтому строили не слишком старательно. Вот он и ломается. А наши плотники не умеют чинить его как следует, опыта нет, поэтому молот часто простаивал. Но теперь у нас есть тот господин, что приезжал раньше, — Кедсос имел в виду Спукару. — С ним, думаю, бед станет меньше.

Он перевёл дух и продолжил увереннее:

— Когда молот исправен, он за день дробит больше полутора тысяч цзиней руды. Чтобы сделать столько же вручную, нужно больше десятка человек, и они должны бить молотами весь день, да и то едва справятся. Ночью людям нужен отдых. Молоту — нет. На самом деле кузнецы уже приносили сюда разогретое железо и пробовали ковать под ним по приказу моего прежнего хозяина. Им было куда легче, чем работать своими руками. Но они жаловались: сила удара то слишком велика, то слишком мала, поломки частые, качество оружия портится. Поэтому в конце концов отказались.

Кедсос запнулся.

— Но я думаю…

Он понизил голос:

— Главная причина их сопротивления в другом. Если водяные молоты широко пойдут в ковку, часть кузнецов и работников станет не нужна.

Голос Максимуса сделался ещё ласковее:

— А как, по-твоему, надо улучшить молот, чтобы он чаще служил оружейной мастерской?

— Этого… я не знаю.

Кедсос почесал затылок. Но, увидев внимательный, не насмешливый взгляд Максимуса, всё же продолжил:

— Если приставить к молоту особых плотников, чтобы они регулярно осматривали его и чинили заранее, он не будет так часто ломаться. Ещё я слышал: силу воды трудно удержать потому, что Офид у нас медленный, да и воды в нём немного. Как только наступает жара и река мелеет, молот…

Он не договорил.

Максимус дослушал внимательно, всё так же улыбаясь.

— Ты сказал очень хорошо. Куда дальше?

— В промывочную.

— Промывочную?

— В руде не только железо. Там земля и всякая примесь. Раздробленную руду кладут в жёлоба с водой, мешают, промывают, чтобы лишнее ушло. Тогда железа в руде остаётся больше. Я слышал, что нашу руду привозят с севера Италии, из Норика. Она лучше другой: железа в ней больше.

Пока Кедсос объяснял, Максимус осмотрел промывочную, обжигальную и размольную.

Размольная стояла рядом с дробильней, тоже над каналом; и там гул бил в грудь, будто под полом ворочался каменный зверь. Внутри Максимус наконец увидел водяную мельницу, о которой так давно думал. Устройство было похоже на водяной молот, только вместо железного бойка на конце работал большой каменный жернов. Мололи здесь не зерно, а руду: после обжига она разбухала, становилась рыхлее, и жернов превращал её в зернистый порошок. Затем этот порошок отправляли в середину мастерской.

Там стоял башнеобразный дом высотой около двух метров. Дверей в нём не было — воздух свободно проходил насквозь. В центре находилась круглая печь: нижняя часть уходила в землю примерно на метр, диаметр был около полутора метров, а выше чрево печи постепенно сужалось и переходило в прямой дымоход, торчавший над крышей и выбрасывавший наружу густой чёрный дым. Люди мастерской называли её шахтной печью.

Почти голые работники засыпали в неё слой за слоем рудный порошок и древесный уголь в нужной пропорции. Потом смесь поджигали, закрывали печное чрево и через воздушные каналы гнали внутрь мехами воздух.

Прошло неизвестно сколько времени. Жар в доме стал таким, что Максимусу пришлось выйти: кожа на лице стянулась, дыхание сделалось сухим. А работники всё ещё двигались внутри, будто для них эта раскалённая утроба была обычным днём.

Поскольку это был главный этап выплавки, Максимус терпеливо ждал снаружи. Наконец из нижней части печи потекла огненно-красная жидкость.

Он решил, что это расплавленное железо. Но Кедсос объяснил: нет, это шлак; настоящее железо ещё в печи.

Когда шлак выпустили полностью, работники раскрыли чрево печи и с большой осторожностью вынули полужидкую железную крицу. Её перенесли в соседний большой дом, соединённый с печным.

Там стояли несколько тяжёлых резаков. Рядом ждали работники: их задача — резать только что извлечённую, ещё мягкую крицу и вытягивать её в размеры, удобные для дальнейшего изготовления оружия и доспехов. В том же помещении были крепкие люди в кожаных передниках, с железными молотами. Они слегка проковывали разрезанные куски, выбивая из них шлак, повышая чистоту, делая металл плотнее и крепче.

На этом руду превращали в железные слитки, и выплавку можно было бы считать законченной. Но Кедсос рассказал Максимусу, что Илакус за большие деньги выучил у римских военных поставщиков ещё один способ: железо становилось прочнее и долговечнее, если слитки вместе с древесноугольным порошком поместить в закрытый сосуд и несколько часов держать при сильном жаре.

«Да это же науглероживание!» — удивился Максимус.

Он понимал это не наугад. В прежней жизни ему однажды довелось работать для игровой компании: он рисовал иллюстрации к игре о соперничестве древних цивилизаций, в том числе изображения для улучшений древних технологий. Он тогда не поленился, изучил исторические материалы, смотрел схемы и реальные прототипы. Науглероживание железа как раз было одной из таких древних технологий.

Подумав, он уже не удивлялся. Доспехи и короткие мечи, захваченные у римских легионов, были куда твёрже обычного железа; их можно было считать сталью. Значит, римская техника обработки железа уже распространялась и применялась в армии широко — как одно из тех орудий, которыми Рим держал Средиземноморье за горло.

Максимус нахмурился и вместе с Кедсосом пошёл в восточную часть мастерской, туда, где изготавливали сами вооружения.

Сначала они вошли в литейную. Это было просторное здание, разделённое на две части. В тигельной комнате небольшие куски очищенного железа закладывали в тигли, затем герметично замазывали глиной и долго, снова и снова, прогревали в жару, пока металл не становился жидким. В комнате форм теснились железные и глиняные формы: для пластин доспехов, наконечников копий и множества иных деталей. Работники заливали в них расплавленный металл; после охлаждения форму снимали — и появлялась заготовка.

Но из-за свойств материала тигельное литьё годилось только для небольших деталей. Крупные предметы — короткие мечи, шлемы, навершия щитов, поножи — требовали слитков нужного размера; их отправляли в кузнечный зал.

Кузнечный зал был ещё больше. Его делили на отделы: шлемный, мечевой, доспешный… Там железные слитки и литые заготовки проходили закалку, ковку, полировку, заточку. Металл звенел, темнел, краснел, снова темнел; от каждого удара менялась его судьба.

Готовые части уходили в сборочные. Там работали уже не кузнецы, а главным образом рабы, умевшие обращаться с деревом и кожей. Они ставили рукояти и ножны на короткие мечи, вделывали железные умбоны в обтянутые кожей прямоугольные щиты, подбивали шлемы изнутри, крепили султаны, соединяли пластины и собирали сегментные доспехи.

В мечевом отделе Максимус увидел знакомых — Песианакса и его сына Пасипида.

В Помпеях Максимус несколько раз встречал Песианакса; они не могли не узнать друг друга. Но Песианакс, прекрасно видя вошедшего Максимуса, намеренно отвернулся, будто перед ним был пустой воздух.

Зато его сын Пасипид сам подошёл и с почтением сказал:

— Вождь Максимус!

Максимус улыбнулся.

— Давно не виделись, Пасипид. Похоже, твоя рана совсем зажила.

Пасипид коснулся рукой правой ноги; в его лице смешались прежний страх и настоящая благодарность.

— Это всё моя вина, я тогда поступил безрассудно. Если бы вы, вождь, не велели спасать меня изо всех сил, эта нога, наверное, давно была бы потеряна.

— Нет, меня благодарить не надо, — серьёзно ответил Максимус. — Благодари медицинский отряд. И Луцину, которая так заботливо за тобой ухаживала.