Глава 97 — Новый способ завоевания

Тегехам ещё стоял у борта, когда увидел: к пристани быстрым шагом идёт небольшая группа людей. Тот, кто шёл впереди, был ему знаком — лицо узнавалось сразу, да и походка, чуть неровная, прихрамывающая, не давала ошибиться.

— Пигрес! Пигрес!..

Он замахал рукой и, не дожидаясь трапа, поспешил сойти на берег.

— Тегехам?! — Пигрес остановился, и на лице его мелькнула неподдельная радость. — Не думал, что ты и впрямь приедешь.

— Когда вы уходили из Помпей, вы сказали всего одну фразу: «Захочешь продолжать с нами дело — загляни на восточное побережье, может, что-нибудь и выйдет»… — Тегехам говорил серьёзно, без купеческой улыбки, которой обычно прикрывают расчёт. — А я вам поверил. К тому же у моей семьи есть несколько лавок в Гидрунте. Я всё это время держался там и посылал людей разузнавать, что слышно о вас по всему побережью. Как только пришла весть, что Салапия взята, я не стал колебаться. Сразу отплыл.

— Благодарю за доверие. Добро пожаловать в наш новый порт!

Пигрес широко раскрыл руки и крепко обнял его. Потом, будто уже не к гостю, а к самому себе, проговорил тише:

— Вот бы знать, придут ли когда-нибудь сюда Кросибас с Далтимом…

— Кросибас, ты сам знаешь, денег жаждет сильнее, чем я. Но, раз он ещё не явился, причина, думаю, проста: другой ваш отряд занял Фурии и продолжает давить к югу. В тамошних городках, включая Ибернию, уже собирают людей, сколачивают войско, готовятся воевать с вашими товарищами. При таких обстоятельствах родня Кросибаса вряд ли позволит ему показаться здесь: не захотят пятнать своё имя в глазах земляков. А Далтим… — в голосе Тегехама прозвучало самодовольство, тонкое, как звон монеты о монету, — он не так верит вам, как я.

— Если приехал ты, этого уже достаточно.

Пигрес улыбнулся во весь рот и сразу, по-деловому, сменил тему:

— Хорошего вина у нас здесь, пожалуй, нет. Зато добычи куда больше, чем в Помпеях: тонкая шерсть с Гаргана, отборный красно-белый мрамор, корабельный лес, которого хватит на целую флотилию, греческая керамика…

— Товар добрый, — оживился Тегехам. Взгляд его стал цепким. — А цена?

— Для старого друга вроде тебя — самая щадящая.

Пигрес ответил без малейшей заминки.

— Покажешь склады?

— Прошу.

Они прошли к амбарам возле пристани. Стоило Тегехаму увидеть ряды тюков, брусьев, ящиков, амфор, сваленных в строгом беспорядке, как глаза его прилипли к этому богатству; казалось, их уже нельзя было оторвать.

В этот миг вошёл Аракосия. Он приблизился к Пигресу и шепнул ему на ухо:

— Торговое судно, что всё кружило за портом, наконец вошло.

— Хорошая весть.

Пигрес скосил взгляд на Тегехама, который, согнувшись, уже проверял качество товара, и сказал вполголоса:

— Этот парень подал прочим славный пример.

* * *

Сеопомп стоял перед зданием портового управления. Отсюда вся пристань лежала перед ним как на ладони: у причалов уже покачивались два купеческих судна, а носильщики, надсаживаясь, таскали на борт груз за грузом.

Скоро ему самому предстояло торговаться с чужеземными купцами, вести продажу огромных партий товара, решать, сколько уйдёт и за какую цену. От этой мысли в груди у него разливалось горячее, почти болезненное волнение. Много лет он был закупочным рабом у хозяина и только мечтал, что когда-нибудь его руки будут касаться таких дел не украдкой, не через чужую волю, а прямо.

«Ладно. Пока мят… пока Свободная Италия стоит здесь, придётся подчиняться. Согласился — значит согласился», — уговаривал он себя почти шёпотом.

— Сеопомп, чего ты тут застыл как столб? — Аракосия подошёл крупным шагом и повысил голос. — Ступай туда, где жил, забирай вещи. С этого дня будешь жить с нами, здесь, у порта.

— Да, да. Сейчас.

Сеопомп закивал часто, не решаясь медлить, и поспешил за Аракосией в город.

У южных ворот впереди вдруг поднялся такой гомон, будто толпа увидела чудо. Сеопомп вытянул шею, пытаясь разглядеть, что происходит, но Аракосия ухватил его за руку и оттащил к обочине.

Сначала донёсся конский топот. Потом из пыльного мерцания показалась конница — больше сотни всадников в лёгких доспехах, с круглыми щитами и копьями. Они держались прямо, подбородки подняты; от их строя исходила та уверенность, которая действует сильнее угроз.

Следом ехал молодой полководец. Высокий гребень шлема поднимался над толпой; золотой доспех на солнце вспыхивал так ярко, что на него было больно смотреть. Конь под ним шёл мощно, широко, а сам всадник казался почти беззаботным: улыбался, о чём-то говорил с теми, кто шёл рядом. Но когда его взгляд, всего на мгновение, скользнул по Сеопомпу, у того сердце ударило так сильно, будто его окликнули по имени.

Вокруг молодого вождя двигалась странная свита — полувзрослые мальчишки. На них были ладно сидящие белые подпоясанные туники; лица — чрезвычайно серьёзные, спины — выпрямлены, шаги — нарочито ровные, с глухим ударом подошв о землю. Всё это выглядело слишком старательно, почти театрально. Не то что спокойная власть, сама собой исходившая от молодого военачальника.

— Вот он, наш вождь Максимус, — прошептал Аракосия. В голосе его звучало почтение, не требующее доказательств.

Лишь когда Максимус проехал мимо, Сеопомп тихо выдохнул:

— А-а…

Затем потянулась пехота. Людей было много; строй держался неровно, доспехи и оружие различались кто во что горазд, шаг был тяжёлым и усталым. Но тёмные пятна крови на кожаных и железных пластинах, сухой блеск в глазах, возбуждение, ещё не успевшее остыть после боя, говорили яснее всяких штандартов: это войско лучше не тревожить.

А после пехоты показался большой обоз. Волы, кони, ослы тянули повозки, доверху нагруженные зерном, золотыми, серебряными и медными изделиями, железом, тканями, кожами, лесом, а кое-где — оружием и доспехами, на которых ещё бурела не смытая кровь.

По обе стороны обоза шли оборванные люди: мужчины и женщины, старики и дети. Большинство были худы, с лицами землистого цвета, но в глазах у них жила радость — робкая, ещё не привыкшая к себе.

— Видно, победу одержали, — сказал Аракосия, довольный как человек, которому прибавили жалованье.

У Сеопомпа внутри что-то дрогнуло. Он вспомнил Сорикласа: тот, купив глиняные сосуды, задержался на миг и тихо, почти не разжимая губ, велел ему: «Сеопомп, ты должен узнавать, что у мятежников внутри, как движется их войско, и всякий раз искать случай сообщить мне. Когда римская армия выгонит их отсюда, я попрошу за тебя. Тебе простят, что ты служил им эти дни. Понимаешь?»

Сеопомп тряхнул головой, будто хотел вытрясти из неё чужой голос.

— А где мы победили? — спросил он осторожно.

— Этого я не знаю. Наше дело — торговля; в военные дела лучше нос не совать, — напомнил Аракосия. — Ты вот что пойми: наше войско сильно. В Апулии нет города, который мог бы с ним тягаться. А значит, оно сумеет защитить и нас.

Сеопомп смотрел на проходящее войско и чувствовал: в словах Аракосии есть правда.

Оттого на душе становилось только мутнее.

* * *

Максимус не повёл войско и добычу прямо в лагерь богатого квартала. Он сделал большой круг по городу — настоящий вооружённый парад.

Такой шум, такой блеск, такая открытая демонстрация силы были нужны ему не для тщеславия. Салапийцы могли свободно ходить по улицам, а значит, могли и думать. Максимус хотел, чтобы их мысли натыкались на копья, на щиты, на усталые лица людей, которые только что взяли город, не пожалев крови.

Пусть смотрят.

Пусть запоминают.

Затем он с военными начальниками вернулся в дом администратора Салапии.

— Вождь, — не выдержал Толеруг, едва они вошли, — раз мы взяли Бадули, не двинуться ли дальше на юг? На Туренум… а может, и на Барий!

— Толеруг, похоже, ты забыл, что я говорил перед выходом из города.

Лицо Максимуса стало суровым. Он обвёл взглядом всех присутствующих.

— Повторю ещё раз. И надеюсь, вы запомните. Нам нужно, чтобы окрестные города покорились. Не чтобы мы стерли их с земли и перебили всех до последнего. Если бы жители Бадули не упёрлись и не отказались сдаться, я не приказал бы идти на штурм. Теперь, после их горького урока, прочие города, увидев наше войско у своих стен, наверняка задумаются.

— Даже если они сдадутся, — заметил Фесал, — в душе они нам покорны не будут. Тайком всё равно станут вредить.

— Мне нет дела до того, что у них в душе, — отрезал Максимус. — Пусть каждый месяц в срок дают назначенное количество припасов. Тогда мы не тронем их поля и виллы-имения за стенами, не начнём войны, не станем резать их людей. Всё просто.

Он посмотрел на командиров когорт уже спокойнее, почти по-отечески, но от этого его слова стали только тяжелее:

— Да, взяв город силой, можно сразу получить больше. Но что потом? Город превращается в развалины. Развалины богатства не рождают. А мы предлагаем иной путь: требуем столько, сколько они способны вынести, и обещаем не вторгаться на их земли. Рано или поздно они примут такие условия. Добычи будет меньше, чем при разграблении, зато каждый месяц. Постоянно. Этого хватит, чтобы кормить нашу растущую армию и развивать морскую торговлю. А главное — у нас появится время обучить людей. Новобранцам не занимать храбрости, но храбрость без строя и выучки только ведёт на бойню. Не забывайте: наш враг — не апулийцы. Наш враг — римская армия, которая может явиться в любую минуту.

После этих слов командиры когорт притихли.

— Бадули — городок малый, стены невысокие, людей немного, — сказал Фронтин, честно и без прикрас. — Мы ударили всеми силами, и всё равно потеряли больше трёхсот убитыми и ранеными. Туренум куда крупнее. Сколько крови нам обойдётся его штурм? А Барий… при нынешней силе войска я не считаю, что мы способны его взять.

Квинт заговорил следом, уверенно:

— Размер поставок для каждого города мы определяем по его действительному положению. Считали не раз и не на глаз. Эти суммы не выше прямых налогов, которые они платили до получения римского гражданства. Я верю, что они согласятся.

Максимус немного помолчал.

— Завтра пусть солдаты как следует отдохнут. Послезавтра двинемся на юг, окружим Туренум и принудим его сдаться. Фронтин, сколько у нас теперь новобранцев?

— Раньше было почти четыре тысячи. Сегодня, после взятия Бадули, ещё больше трёхсот бедняков изъявили желание вступить к нам и воевать против Рима.

— Возьмём всех. Пусть это будет для них маршевой выучкой. Заодно число людей усилит впечатление и поможет склонить Туренум к покорности.

Он взглянул на Квинта.

— Хорошая мысль, вождь. Я всё устрою, — сразу ответил тот.

Кальмин не удержался:

— Вождь, Третья когорта уже почти полмесяца стоит в порту и никуда не двигается. Если послезавтра войско пойдёт на юг, разве не пора подумать и о нас? Иначе выходит несправедливо.

Стоило ему пожаловаться, как Авл тотчас подхватил:

— Третья когорта хотя бы участвовала в штурме Каносы. А наша личная гвардия после расширения вообще не видела боя: вошли в этот город — и всё, карауль ворота да охраняй дом администратора. Разве солдатам личной гвардии не следует выйти, посмотреть мир, набраться боевого опыта?

Максимус не ответил сразу. Он нахмурился и посмотрел на квестора войска.

Фронтин поспешно объяснил:

— Вождь, я тогда поставил Третью когорту в порт, а личную гвардию — в городе потому, что у них уже был подобный опыт. Это решение вы одобрили. И они не будут нести эту службу постоянно: через месяц начнётся смена. Месячный срок я выбрал потому, что город мы заняли недавно, дела ещё не выправлены, порядок непрочен. Часто дёргать отряды сейчас опасно…

— Фронтин поступил правильно. И поступил с моего согласия.

Максимус перехватил речь громко. Его взгляд стал жёстким; Кальмин и Авл невольно выпрямились.

— Первый пункт нашего военного закона — подчиняться приказам и следовать командованию. Фронтин, с моего одобрения, распределил задачи между когортами. Вы — командиры когорт. Ваш долг — быть примером для солдат и исполнять порученное. А вы здесь жалуетесь и отнекиваетесь. Или вы решили, что военный закон — детская игра, а я не посмею наказать вас?

Оба изменились в лице. Кальмин первым опустил голову и сложил руки:

— Вождь, я… я был неправ. Не следовало выдвигать такое требование.

Под острым взглядом Максимуса Авл, помолчав, выдавил:

— Я не знал, что Фронтин подготовил смену постов. Не должен был… так жаловаться. Больше этого не будет.

— Если будет ещё раз, это значит, что вы не годитесь в командиры когорт. И тогда, боюсь, придётся поставить на ваше место других.

Максимус не смягчал слов.

С тех пор как он повёл войско самостоятельно, он редко позволял себе так резко выговаривать подчинённым. Но стоило ему вспыхнуть, и в зале сразу почувствовалось, какова его власть: Кальмин и Авл напряглись, а остальные командиры молча приняли это к сведению.

В зале стало особенно тихо.

Лишь спустя некоторое время Максимус заговорил ниже и ровнее:

— Хотите дать новобранцам боевой опыт? Не спешите. Будет ещё достаточно сражений. То, что ваши отряды стоят в городе, не означает, будто им позволено бездельничать. Это время надо отдать тренировкам, чтобы, когда мы встретим римскую армию, ваши люди имели и мужество, и умение драться с ней насмерть.