Глава 713 — Сказать правду

С той поры, как жуткий рукотворный бог в устье Белой реки стал кормом для морских дев, минуло уже больше месяца. И могильная трава на кургане Культа Всеобщего Конца поднялась, считай, метров на сто…

Это, со всех точек зрения, вполне отвечало действительности.

Бельтира, казалось, пробудилась. Однако она, без всякого сомнения, уже не была обычным человеком. Её тело слилось с этим невообразимо громадным деревом и мутировало изнутри и снаружи. Это затронуло её мышление и дар речи: когда она раскрывала уста, к её голосу примешивался низкий, хриплый шум, речь была очень медленной, лицо застывшим — всё это невольно заставляло думать о растении.

Гавейн глядел на неё. Хотя положение вещей несколько выходило за пределы его первоначальных предположений, он наконец получил случай напрямую поговорить с этой «давней знакомой»:

— Такое положение достойно сожаления, Бельтира. Есть ли у тебя что сказать мне?

Бельтира тихо смотрела на Гавейна. Помолчав две секунды, она медленно произнесла:

— Межмировой Скиталец… Я хочу поговорить с тобой наедине.

Гавейн нахмурился. После краткого раздумья он распорядился стоявшим рядом:

— Пока отойдите за дверь зала и несите караул. Эмбер, ты тоже.

— Ты уверен? — Эмбер тотчас расширила глаза. — Эта женщина сейчас смотрит до жути зловеще. Кто знает, какой у неё коварный замысел…

— Будь у неё и впрямь коварный замысел, в теперешнем обличье она, пожалуй, не в силах его исполнить, — Гавейн махнул рукой. — Не тревожься. Я знаю меру. Мне любопытно, что именно она хочет сказать.

Эмбер поразмыслила и нехотя согласилась, уводя людей наружу:

— Ладно. Будь осторожен.

Вскоре солдаты под началом Эмбер покинули зал и отошли наружу. Бард тоже удалился вместе с ними. Когда на месте остались лишь сам Гавейн и полурастительная Бельтира, он негромко кашлянул:

— Кхм-кхм. Теперь можешь говорить.

С виду он был совершенно невозмутим, но на деле сердце его всё же чуть напряглось. Всякий раз при встрече с «давними знакомыми» семисотлетней давности он делался осмотрителен, ибо всё же занимал тело, которое ему не принадлежало, а «давние знакомые» семисотлетней давности знали самого Гавейна Сесила.

Впервые подобное напряжение он ощутил при встрече с Сольдеррином, затем — с Соней. Но те двое не доставили ему особого труда: Сольдеррин нравом был не слишком пристален, а Соня все силы клала на то, чтобы женить Сольдеррина. Но стоявшая перед ним Бельтира была совсем иным делом. Один Творец знает, что придёт на ум этой женщине, за плечами которой лежит груда тайн, когда она поймёт, что в теле Гавейна Сесила обитает иная душа…

Мысли Гавейна лихорадочно неслись, но едва Бельтира открыла рот, они все разом замерли.

— Кто ты такой?

Бельтира неотрывно глядела в глаза Гавейна. Лицо её обрело невиданную прежде строгость, а в голосе смешались предельная насторожённость и холод.

Сердце Гавейна мгновенно возвело всю оборону, но лицо не переменилось ни на йоту:

— Что это значит? Ты уже не узнаёшь меня?

— …Не утруждай себя понапрасну. Я знаю, что ты не Гавейн Сесил, — Бельтира всё так же упорно сверлила его взглядом. — Межмировой Скиталец… Что ты такое? Зачем занял это тело?

Она уже спрашивала не «кто ты», а впрямую — «что ты такое».

Услышав слова «Межмировой Скиталец», Гавейн отказался от мысли и дальше говорить с ней под личиной владельца этого тела.

Бельтира во сне, судя по всему, была лишь малой частью подсознания той Бельтиры, что стояла перед ним. Ей недоставало нужной памяти и благоприобретённого ума. А вот эту, нынешнюю, обвести было уже не столь легко. Впрочем, невелика беда: говорить начистоту значило не тратить сил на продумывание «роли», и это тоже было своего рода облегчением.

— Откуда ты взяла это выражение — «Межмировой Скиталец»? — небрежно спросил он. — От тех Спящих?

— Как видно, ты прекрасно знаешь, как прозвали тебя Спящие… — низким голосом проговорила Бельтира. — О твоём подлинном лице я узнала от них. Но ещё прежде того я знала: ты не можешь быть Гавейном Сесилом. Ты — всего лишь чуждая душа, укравшая его тело.

Бровь Гавейна чуть приподнялась:

— Что ты хочешь этим сказать?

Уголки губ Бельтиры, казалось, тронула насмешка:

— Гавейн Сесил не мог воскреснуть. Я знаю это яснее, чем кто бы то ни было. Его душа давно уже иссякла. То, что лежало в железном гробу на юге, было лишь бездушным телом. Быть может, это тело и не гнило под благословением стихий, но воскресение из мёртвых… Совершенно невозможно.

Гавейн невольно чуть расширил глаза.

С того самого дня, как он поднял крышку гроба, он впервые услышал из чужих уст хоть какие-то сведения о тайне собственного воскресения. Пусть это были лишь обрывки фраз, одно было несомненно: эта Бельтира… знала часть правды!!

— Душа Гавейна Сесила иссякла? С чего ты это взяла? Что тебе известно? Тебе известно, как было устроено его воскресение?

Но Бельтира не ответила на его вопросы:

— Ах, Межмировой Скиталец… ты тоже не лишён любопытства. Но с какой стати мне всё тебе выкладывать?

Гавейн молча глядел на Бельтиру, на её бесстрашный, или, вернее, уже простившийся с жизнью облик. Даже вонзи он в неё меч — это было бы, наверное, бесполезно.

Помедлив, он нарушил молчание:

— Тогда равноценный обмен. О чём ты хочешь спросить меня?

— Межмировой Скиталец, всё тот же вопрос, — медленно проговорила Бельтира. — Зачем ты занял это тело?

Гавейн глубоко задумался.

Очевидно, противница знала кое-какие сведения о Межмировом Скитальце. Этот отпугивающий образ, собственноручно созданный Гавейном, после доработки специалистами-фантазёрами из Спящих и лёгкого брожения в сетевых дискуссиях должен был достичь ушей Бельтиры в ещё более жуткой и опасной версии.

Лучшим выбором сейчас, кажется, было зацепиться за этот образ и найти точку входа, чтобы беседа продолжилась.

Он опустил голову и прикинул, какую же ему принять «личину», какой образ способен поколебать веру этой искажённой в своей вере друидессы. Мысли неслись с невероятной быстротой.

Это было, пожалуй, не слишком трудно. Потому что… образ «Межмирового Скитальца», хоть и был отчасти отпугивающим, нельзя было назвать совершенно ложным.

Он и впрямь был душой, забредшей из другого мира, и впрямь занял чужое тело. Он и впрямь «снизошёл» со звёзд и устроил в этом мире грандиозный переполох.

Просто он не управлял гигантским роботом для спасения мира, как в тех коротких роликах, и не водил отряд бравых товарищей по пятьдесят монет на межзвёздную дезинсекцию. Но эти детали сейчас не имели значения.

В этих прикидках у него сложился зрелый черновик.

— Похоже, мы, «путешественники», причинили вам немалое беспокойство, — он поднял голову, и на лице его заиграло лёгкое, беззаботное выражение. — Не знаю, что наговорили тебе Спящие обо мне и моём племени, но могу заверить: у меня нет злого умысла против этого мира.

Бельтира нахмурилась. Она, очевидно, напряжённо вслушивалась в слова Гавейна и в то же время полнилась сомнениями.

— Мы — народ, исполненный любопытства и решимости действовать. Имеем самые разные обычаи и пристрастия. Но что до меня лично… — Гавейн продолжал, одновременно наблюдая за лицом Бельтиры и сохраняя лёгкую улыбку, — я всего лишь случайно заинтересовался вашей цивилизацией. Или, говоря точнее, вашей цивилизацией этого сезона.

Бельтира не удержалась и спросила:

— «Цивилизацией этого сезона» — что значат эти слова?

Вероятно, став полурастением, она ещё не привыкла к своему новому «телу», и в контроле над выражением лица у неё случались промахи. Гавейн подмечал малейшие перемены в её чертах и мало-помалу вёл эту требовавшую изрядного актёрства беседу:

— Ты, видно, тоже знаешь, что в вашем мире прежде бывали смены цивилизаций?

Бельтира замолчала на несколько секунд и низко проговорила:

— …Мы и впрямь нашли кое-какие следы.

Как Гавейн и предполагал, Культ Всеобщего Конца, посвящённый в часть правды о божествах, в часть планов Ослушников и даже сам продолжавший эти планы, обладал известным знанием о сменах цивилизаций, об уничтожении и возрождении, что бывали в этом мире.

— Смена цивилизаций… Это долгий процесс наблюдения, — с невозмутимым лицом продолжал Гавейн. — Очень долгое время я только наблюдал. С весьма высокого места — вам, верно, трудно постичь ту точку обзора. Я смотрел, как на этой земле возникают одно царство за другим, как выходят один герой за другим, как рождается одна легенда за другой. Война, процветание, расцвет, смерть. Блистают ослепительно — и быстро гаснут… За миллион лет на этой земле не случилось ничего нового. Даже когда драконы порой пролетали по небу, это было лишь крохотным, нестоящим штрихом в скучном наблюдении.

«Но, к моему приятному изумлению, среди этих вздымавшихся и рушившихся цивилизаций вдруг выпрыгнула одна презанятная искра… Именно ваша, этого сезона.

«Не то чтобы очень могучая, даже полная изъянов, но с поразительной отвагой и с цепкостью к жизни. Когда пришёл тот Магический прилив, я думал, вы скоро умрёте — как многие цивилизации прежних сезонов: быстро и тихо рухнете, приняв предначертанную судьбу. А вы, против чаяния, выжили.

«Вы не только выжили — я ещё и с изумлением увидел… что вы пытаетесь противостоять божествам, которые неизмеримо, бессчётно могущественнее вас. И не только пытаетесь, но и приступили к делу.

«За миллион лет это было самое невероятное, что я видел. Это и впрямь принесло приятное удивление. Однако за этим приятным удивлением ваша цивилизация этого сезона всё равно оставалась на краю гибели… Дерзости много, а встретить следующий вызов трудно.

«Говоря по чести, мне это показалось весьма прискорбным. Вот я и спустился».

Гавейн договорил эту речь неторопливо и с улыбкой глядел в глаза Бельтиры — прямо и открыто.

В конце концов, он говорил почти чистую правду. Лишь чуть-чуть обработал её словами.

А для человека, чья вера уже была изломана, такие слова должны были сработать превосходно.

Выражение лица Бельтиры несколько раз переменилось. Она не раз раскрывала рот и снова умолкала. Лишь после очень долгого молчания она наконец заговорила:

— Стало быть, всё, что произошло на этой земле, было для тебя лишь увеселением в твоей бесконечно долгой жизни? А кто вы такие, «Межмировые Скитальцы», по сути своей? Иной род божеств?

— Не пойми превратно. «Межмировой Скиталец» — имя, данное вами по самоуправству. Я же охотнее зову себя путешественником. А путешественник ко всякому своему странствию относится со всей серьёзностью, — Гавейн продолжал говорить правду. — Что же до божеств… по правде сказать, мне и самому крайне любопытно, что же такое эти ваши божества. Их изучение — моя самая большая забава в последнее время.

Лицо Бельтиры, казалось, не изменилось, но Гавейн знал: каждое его слово было действенно.

И в то же время он чувствовал небывалую лёгкость. Слишком долго он таил эти секреты в душе, и вот сегодня, при столь нежданных обстоятельствах, ему выпал случай выговориться. Лёгкость, наступившая после этих слов, была тем, чего он и сам не ожидал.

Бельтира с самого начала знала, что Гавейн Сесил не мог воскреснуть. Перед ней Гавейн мог спокойно признать, что он — чуждая душа… Хотя сейчас он уже совершенно принял личность Гавейна Сесила, даже, унаследовав его память, в известном смысле стал подлинным «Гавейном Сесилом». Но раз представился случай, позволяющий ему отбросить эту личину и говорить свободно, — это было довольно приятно.

Бельтира вновь заговорила. Похоже, слова Гавейна наконец подействовали на неё, и она поверила в побуждения этого «Межмирового Скитальца». Следуя той же нити, она спросила:

— Почему ты выбрал вымирающий, почти угасший род Сесила, а не какую-нибудь могущественную силу, с которой было бы легче развернуть твои замыслы?

Улыбка Гавейна на долю секунды окаменела.

Чепуха! У него не было выбора!

Будь у него хоть какая-то возможность что-то предпринять, когда он спускался со спутника, он уж точно выбрал бы начало с нормальным уровнем сложности. А не то чтобы угодить в железный гроб, а при вылезании из него ещё и получить дубиной по голове от твердолобой дурочки, а потом выкарабкаться из склепа прямиком в адский режим: «твою базу угнали», «ты ослаб после воскрешения», «с тебя содрали весь щит», «и вдобавок прошлую версию ты прошёл зазря»!

Но эти слова никак не могли слететь с уст могущественного и таинственного «Межмирового Скитальца».

Поэтому ему оставалось лишь хранить приличествующее, глубокомысленное и непостижимое выражение лица и с совершенной прямотой ответить на вопрос Бельтиры:

— Потому что… так приятнее для чувства достижения.

(Конец главы)