Глава 644 — Человеческие сердца

Перед маленькой часовней уже собралась толпа. Внезапно разлетевшаяся весть поколебала всех: и дворяне, и солдаты были ошеломлены. Даже те, кто заранее смутно догадывался о какой-то истине, узнав подробности, остолбенели от изумления.

Король, ради того чтобы истребить дворян, что прежде выступали против него, чтобы свалить вину на герцога Гавейна Сесила, чтобы упрочить свою власть и не допустить возвращения семьи Сесил в средоточие королевской власти, — король самолично разыграл ту леденящую душу резню на Вороньем Плато.

Это не было досужим слухом. Тому имелись веские доказательства и свидетели. Тайное письмо, которое надлежало уничтожить, было кем-то найдено, и несколько не пожелавших молчать придворных приближённых выступили вперёд, уличая короля. Перед часовней тучный граф Балин в бешенстве потрясал бумажным листком:

— Это был заговор! Король ложным донесением обманул герцога Сесила, заставив его поверить, будто Воронье Плато захвачено чудовищами! Король убил более сотни дворян и их рыцарей лишь за то, что они когда-то противились ему!!

Рыцари, окружавшие часовню, взволновались. Волнение постепенно перерастало во всё более громкие крики. Часть придворных дворян, ещё не оправившихся от потрясения и страха, тут же присоединилась к хору обличений. Лишь несколько человек хранили жуткое молчание. Ещё малая часть дворян стояла с лицами, полными потерянности и ошеломления, словно в одночасье лишившись всякой опоры и перестав понимать, где же в этом мире случилась ошибка.

Толпа же распалялась всё больше. Гнев преданных людей начинал растекаться по ней.

— Так наш король, выходит, тиран?!

— Сегодня он убил сотню несогласных дворян — завтра убьёт и нас!!

— Он и на престол взошёл по крови! Мы должны были знать это с самого начала!

В толпе раздавались исступлённые крики. Поначалу кричали лишь немногие, но неведомо как это мгновенно захватило почти всех. Кто-то требовал, чтобы король вышел из часовни, а некоторые из тех, кто чувствовал себя преданными, в ярости уставились на дверь. Если бы не последний гвардейский заслон у входа, эти люди, наверное, уже ворвались бы внутрь.

И тут дверь часовни распахнулась. Уилс Моэн предстал перед ними.

— Король вышел! — Он вышел…

Толпа в волнении невольно отшатнулась на полшага, но тут же снова прихлынула. Со всех сторон зазвучал разноголосый гам. От короля требовали объяснить содержание того письма. Граф Балин стоял впереди, размахивая зажатой в руке бумагой, и громко вопрошал:

— Ваше величество! Объясните же всё это! Почему вы написали герцогу Сесилу, что Воронье Плато занято чудовищами?!

Лицо тучного графа побагровело, и каждое слово, казалось, выжимало из него последние силы.

Уилс несколько секунд молча смотрел на графа Балина и, лишь когда шум вокруг поутих, чётко произнёс:

— Я всего лишь вычистил паразитов королевства.

Это было своего рода признание, и толпа взорвалась криком.

Но когда этот крик почти достиг вершины, он вдруг снова стих.

Из тени церкви выступила высокая фигура. Гавейн вышел из дверей и с ничего не выражающим лицом встал рядом с Уилсом.

— Откровенно говоря, с того самого дня, как я вышел из могилы, я повстречал в эту эпоху немало людей, — заговорил Гавейн, глядя на стоявшего рядом короля. — Одни пытались стать моими противниками, другие мнили себя ими, третьи были моими союзниками, а четвёртые считали, что они мои союзники. Но только ты — ты, кто не был мне ни противником, ни союзником, — только ты первым сумел по-настоящему изумить меня и даже на миг застать врасплох.

— Стало быть, это величайшая для меня честь, — тихо улыбнулся Уилс. — Теперь вам осталось сделать лишь одно: осудить меня.

Никто не слышал этого негромкого обмена слов между Гавейном и Уилсом, но все видели, что они перемолвились. Один дворянин в тёмно-синем сюртуке выкрикнул:

— Герцог Сесил! Этот «король» ввёл вас в обман! Он хотел поставить вас в ложное положение!

Гавейн бросил взгляд на выкрикнувшего дворянина и совсем тихо произнёс, обращаясь к Уилсу:

— Этот человек очень предан тебе.

А затем, прежде чем король успел ответить, добавил:

— Жаль только, что устроенная тобой сцена не вполне в моём вкусе.

На лице Уилса наконец-то мелькнуло удивление. Но прежде чем он успел что-то сказать, Гавейн уже шагнул вперёд и обратился к собравшимся дворянам и солдатам:

— Можете не сомневаться: я знал, что находится на Вороньем Плато.

На площади перед часовней мгновенно воцарилась тишина. Все остолбенели, забыв произнести хоть звук. Через миг кое-кто невольно втянул в себя воздух, а другие безотчётно обвели взглядом всё вокруг.

Солдаты и боевые машины Сесильского легиона выстроились по краям площади. Эти ледяные машины войны бесстрастно взирали на происходящее — ни скорби, ни радости, неколебимый порядок.

— То письмо было подлинным. И мой обстрел Вороньего Плато был подлинным. Но прежде чем мы станем обсуждать, правосудно ли это, я хотел бы вам кое-что показать.

С этими словами Гавейн простёр руку в сторону, и лишь теперь все заметили, что рядом, неведомо когда, очутилась низкорослая полуэльфийка в чёрном облегающем кожаном доспехе. Её поразительное искусство скрытности сначала заставило присутствовавших носителей сверхъестественных сил изумлённо замереть, а затем они увидели, как она вручает Гавейну стопку бумаг, испещрённых знаками и изображениями.

Гавейн принял распечатки из рук Эмбер, небрежно перелистал их и начал зачитывать:

— «Граф Юрил, дворянин прямого королевского пожалования, владения к западу от Санкт-Сунила. В пятьдесят восьмой день предыдущего месяца составил план предательского бегства. Успел погрузить на двенадцать повозок имущество, включая три повозки и несколько боевых коней, которые, пользуясь служебным положением, похитил из запасов городской обороны… Заметив необычные передвижения Королевского рыцарского корпуса, спешно отменил побег.

«Виконт Ходикор, придворный дворянин. Также составил план бегства и с помощью подкупа стражи вывез большое количество собственности королевского дома… Будучи хорошо осведомлён, спешно отменил побег и затем ревностно присягнул новому королю, чтобы скрыть прежнее преступление.

«Виконт Барг и его брат: пытались бежать через Северные ворота, ради чего убили прямодушного рыцаря, который воспротивился бегству и пытался донести в Серебряный замок, и выдали его смерть за случайное падение.

«А вот этот случай ещё примечательнее. Графиня Барбара Гопкин, попытка бегства. У меня есть даже магический снимок, как она в своей карете спешит к Северным воротам».

Гавейн вскинул один лист, на котором отчётливо виднелась дворянская карета со стёртым гербом, подъезжающая к воротам. Из кареты высовывалась длиннолицая женщина, напряжённо озирая улицу, а позади кареты возвышалась хорошо знакомая каждому жителю Санкт-Сунила северная стена.

— У меня здесь ещё много сведений. Очень много.

Голос Гавейна вывел из оцепенения многих на площади, но едва они очнулись, как почти каждый ощутил ледяной холод, расползающийся из самой глубины сердца.

Герцог следил за всеми. Даже находясь далеко на юге, его взор уже давно накрыл северную столицу.

Эти записи, эти слова и картины — сам их обзор внушал тревогу, а подробности, которыми они были полны, наводили ужас. На какой-то миг у столпившихся на площади дворян возникло видение, будто они жили совершенно голыми, прямо под носом у Сесила. Каждый гость на каждом балу, каждый страж в каждой подворотне, каждый прохожий на каждой улице, каждый угол, каждый миг — везде были устремлённые на них сесильские глаза.

Но Гавейн знал про себя: до этого ему было ещё далеко. Пусть за два с лишним года усилий Управление военной безопасности и разведки и впрямь развернуло в Санкт-Суниле несколько станций и тайную агентуру, его «надзор» над столицей оставался весьма ограниченным. Просто тем дворянам, что замышляли бегство, отчаянно не везло — или же они думали только о том, замечает ли их Серебряный замок, и упускали из виду простолюдинов, что были повсюду, и взгляды из окон в переулках. Оттого многие и попались.

К тому же в этих бумагах правда мешалась с полуправдой. Но сейчас это мало кого заботило.

— В годину государственного бедствия замышлять бегство, расхищать воинское снаряжение, разрушать оборону и даже убивать защитников города — это тягчайшая государственная измена, — Гавейн опустил бумаги и ровным голосом произнёс: — То, что случилось на Вороньем Плато, было всего лишь исполнением закона.

Таков был стиль Гавейна. Приказ обстрелять Воронье Плато отдал он, и скрывать тут было нечего. Он и впрямь хотел выкорчевать тех дворян — и здесь тоже скрывать было нечего. Как и в Южных Пределах, в том, что касалось старой аристократии, он не петлял и не притворялся.

В конце концов, между порядком, что он строил, и старым дворянским укладом лежало не «расхождение», а непримиримая противоположность. Поскольку с самого начала было ясно, что ужиться вместе им не суждено, лучше было действовать прямо.

И к тому же ему не было нужды «оставлять себе путь к отступлению» в стане старого дворянства. Напротив, он должен был остерегаться, чтобы, подыграв сегодня этому обману, не обратить собственное лицемерие в несмываемое пятно в глазах народа будущего.

— Я закончил, — ровно уронил он. — Кто желает высказаться?

На площади перед часовней стояла тишина. Но то была тишина не одного лишь страха и трепета. Каждого терзало мучительное противоречие. Оставив в стороне солдат и младших рыцарей, чьё положение могло быть проще, все мало-мальски титулованные дворяне осознавали всю трудность этого вопроса.

Изменники были гнусны — в этом никто не сомневался. Стоявшие здесь почти все были людьми, что действительно обороняли столицу и презирали беглецов. Увидев эти улики, они, конечно, в какой-то мере признали правоту того, что свершилось на Вороньем Плато.

Но способ действий Гавейна Сесила вселял в них страх. Этот залп заставлял глубоко страшиться каждого.

Король и впрямь вычистил «паразитов» королевства. Однако нельзя было отрицать и того, что король с помощью этого средства уничтожал несогласных. Знал герцог Сесил правду о Вороньем Плато или нет, письмо короля было подлинным, и его побуждения — тоже подлинными…

Это колоссальное противоречие, почти абсурдный раскол заставили всех на время потерять дар речи. Казалось, нельзя поддерживать ни одну из сторон, но надо же было кого-то поддержать…

Это мучительное молчание длилось целые минуты, пока наконец его не разбил один человек.

Толпа перед часовней вдруг расступилась, и вперёд выступил облачённый в герцогский плащ, изысканный обликом герцог Бернард Франклин.

В руках он держал предмет, на посторонний взгляд совершенно непонятный: металлическую пластину из мифрила.

При виде этой пластины на лице Гавейна не отразилось ни тени удивления. Он лишь чуть повернул голову и бросил взгляд на стоявшую рядом Викторию. В сложном взоре Северной герцогини он увидел, как мелькнула тяжесть — и в следующий миг сменилась облегчением.

Бернард Франклин с мифриловой пластиной в руках прошёл вперёд и встал перед Гавейном и Уилсом. Обменявшись с Уилсом глубоким взглядом, он обернулся к людям на площади:

— Как бы то ни было, поведение короля, использовавшего руки герцога Сесила для истребления неугодных, не подлежит сомнению. В его побуждениях таились огромная личная корысть и ужасное злоупотребление властью. Этот бесспорный факт доказывает одно: Уилс Моэн более недостоин быть нашим королём. Он должен отречься и уступить трон достойнейшему.

Обстрел же Вороньего Плато, произведённый герцогом Сесилом, был громовым деянием по искоренению изменников. Герцог далёк от средоточия столичной власти, и у него не было мотивов устранять инакомыслящих. Пусть это решение, возможно, было чересчур суровым, но оно было нормальным решением в чрезвычайном положении государства. Таково моё суждение.

За спиной Гавейна, спрятанная от взоров толпы, Эмбер тихо прошептала:

— Какая нелепость…

— Вот именно. Нелепость, — тихо отозвался Гавейн.

В словах Бернарда было слишком много мест для спора. Казалось, он нарочно выпячивал вину одной стороны и нарочно обходил молчанием сам ужасающий поступок другой. Ведь стрелял-то Гавейн, а вину требовалось забыть всем.

Но самое нелепое было в том, что, когда Бернард закончил, на площади не нашлось ни единого человека, который бы возразил.

Люди на короткое время замерли, а потом обменялись взглядами и в некоем безмолвном согласии один за другим закивали.

Бернард повернулся и посмотрел в глаза Уилсу:

— Ваше величество, имеете ли вы что-либо против этого заключения?

Уилс улыбнулся с облегчением. Дело наконец-то возвращалось в то русло, которое он замыслил.

— Не имею.

— В таком случае прошу вас оставить престол, ваше величество.

(Конец главы)