Глава 503 — Память

Громадные костры запылали, с далёких колоколен поплыл мерный, протяжный перезвон. В тонком аромате цветов смерти, разлившемся по всему городу, Санкт-Сунил начал окутываться зыбкой, призрачной дымкой. Бессчётные огни, рассыпанные по городу, словно противостояли сгущавшейся ночи и под звёздным небом рождали целое море света.

Это невольно напоминало о легендарной эпохе тьмы, о Втором Освоении, решившем судьбу человечества. Не так ли и предки в те годы, посреди хаоса Магического Прилива, разжигали гигантские костры, словно воздвигая маяки во мраке, чтобы указать путь сбившимся во тьме собратьям?

В этом, быть может, крылся ещё один, сокровенный смысл костров, что непременно зажигают в ночь Дня Усопших.

Глядя на пляшущее перед ним пламя и слушая, как церемониймейстер монотонно читает бесконечную заупокойную молитву, Уилс Моэн стоял с непроницаемым лицом. Этот номинальный правитель Анзу, точно посторонний, замер посреди двора, где поминали предков рода Моэн. Мириады искр взмывали перед ним из костра, на волнах восходящего жара улетая в тёмную ночь и мало-помалу сливаясь со звёздным небом глубокой осени. В этом небе он не видел лика Карла Моэна — своего далёкого и чуждого предка по крови.

Позади раздались лёгкие шаги, и немолодого уже наследного принца внезапно окутало чувство необъяснимого мира и покоя. Он уловил краем глаза вспыхнувшее в воздухе сияние и, обернувшись, увидел Веронику Моэн в белом платье, стоящую рядом.

На груди этой святой девы-принцессы, вскормленный Святым Светом, пышно распустился белый цветок — святой и прекрасный.

— Добрый вечер, брат, — с вечной своей безмятежной улыбкой Вероника чуть наклонила голову.

— Вероника… — Уилс Моэн с невольным удивлением посмотрел на свою гениальную сестру. — Разве ты не должна сейчас молиться в соборе?

— Сегодня День Усопших. Первый День Усопших после того, как отец-король покинул этот мир, — спокойно ответила Вероника. — Господь будет снисходителен.

Эти слова мало походили на то, что могла бы произнести «святая дева-принцесса», в чужих глазах являвшая собою образец благочестия. Но Уилс Моэн знал, что его сестра с самого детства была не такой, как все. У неё всегда имелось собственное суждение, и она с невероятной лёгкостью находила тонкие оправдания любым своим поступкам, отчего всё выходило у неё гладко и правильно. Поэтому он лишь чуть кивнул и не стал больше ни о чём спрашивать.

Повисло неловкое молчание, и первым его нарушил Уилс:

— Приходила герцогиня Виктория. Она кое-что мне сказала.

— Ты скоро станешь королём.

— Откуда ты знаешь? — удивился Уилс.

— Нетрудно догадаться. При нынешнем положении выбор у герцогов-регентов невелик. А сегодня как раз День Усопших. Перед лицом предков говорить с тобой об этом — самое подходящее, — ровно проговорила Вероника и чуть склонилась. — Поздравляю тебя, брат.

Уилс едва заметно нахмурился. Он ждал не этого. Он посмотрел в глаза Веронике. Как и всегда, в них теплилась ласковая, внушающая доверие улыбка, но ему эти глаза казались искусной, выточенной из самоцветов подделкой — прекрасной, совершенной, но безжизненной. В них не было ни зла, ни добра. От этого взгляда ему сделалось не по себе, и он невольно отвёл взгляд.

Казалось, никто никогда не ощущал ни малейшей странности в ауре этой святой девы-принцессы. Все почитали её за дар небес, за живое олицетворение всего самого лучшего, что есть в Анзу. Но Уилс ещё с тех пор, как Вероника была совсем мала, всякий раз оставаясь с сестрой наедине, испытывал безотчётную жуть. Под гнётом этой жути он избегал подолгу бывать с ней с глазу на глаз. Однако сегодня был День Усопших, и повода покинуть двор раньше времени у него не было.

Приходилось оставаться, и он попытался увести разговор в сторону:

— Я слышал, после того как Святое Воинство вышло на поле боя, положение королевской армии стало понемногу выправляться…

— Выправилось ровно настолько, чтобы зайти в тупик с восточными мятежниками, — ответила Вероника. — И немалую роль в этом тупике играет похолодание. Зимняя война не на руку никому.

— …Вот как. Я об этом не подумал, — горько усмехнулся Уилс. — Видишь, я не гожусь в короли. Мне такое и в голову не приходит.

— Никто не рождается королём. Ты просто слишком долго был вдали от Серебряного замка, — сказала Вероника и перевела взгляд на пылающий посреди двора костёр. Помолчав, она вдруг прибавила, казалось бы, ни к чему: — …В этом году в День Усопших костров зажгли вдвое больше, чем прежде.

Уилс на миг замер, но тут же понял:

— Из-за войны.

— Усопшие приверженцы отходят в чертоги своих богов, а безбожники все попадают в обитель Бога Смерти. У каждой души свой путь. Но люди хотят верить, что ушедшие души ступают обратно по лепесткам цветов смерти, чтобы свидеться с живыми… Брат, веришь ли ты, что души возвращаются и смотрят на нас из огня?

Уилс невольно посмотрел на громадный костёр. Яркое пламя плясало в ночи, и в туманной завесе из огня и дыма не было ровно ничего. Но он не мог не вообразить, как на один краткий миг в этом колышащемся пологе проступает лицо Франциска Второго. Старый король, опершись на скипетр, безразлично глядит на него, и во взгляде его нет ни ожидания, ни надежды.

— Мне бы хотелось, чтобы они покоились с миром в божьем граде, — проговорил Уилс и посмотрел на стоящую рядом Веронику. — А ты? Как живая святая Владыки Святого Света, видишь ли ты в огне нашего отца-короля и предков?

Вероника помолчала и развернулась, собираясь уходить:

— Я ничего не вижу.

«Я тоже», — произнёс про себя Уилс Моэн.

Он поднял голову и долго смотрел, как дым костра столбом уходит в ночное небо и высоко-высоко сливается с другими дымами. Дымы тысяч костров сплотились в огромное облако, и звёзды за ним начали меркнуть.

.....

В ночи на главной площади Сесила — площади Первопроходцев — полыхал гигантский костёр.

Механические часы в центре города пробили восемь раз, и огромная волшебная длань проплыла над костром, осыпая его порошком из чёрного камня и фосфорного минерала. С лёгким треском пламя взвилось в небо, став ослепительно ярким и величавым.

Толпа, собравшаяся у костра, взорвалась ликующими криками. И под этот крик, сотрясавший город, заработал большой терминал магической сети, и над площадью развернулась гигантская голографическая картина.

В тот же миг включились терминалы на других площадях города, в окрестных городах и на площадях всех поселений вдоль крестообразной магистрали Сесильского герцогства.

В эту ночь почти все собрались у костров, и почти все большие костры горели на городских и сельских площадях.

Для сесильцев это «магическое чудо» уже не было диковиной. Никто не пугался, никто не шарахался. Люди лишь с любопытством задирали головы, глядя на постепенно проступающий в проекции силуэт.

Там явился образ Гавейна Сесила.

— Граждане, добрый вечер. Я — ваш господин.

Толпа заволновалась. Кое-кто, опомнившись, тут же принялся сдёргивать шапки, приветствуя голограмму. Дети радостно закричали, а самые смелые показывали пальцами:

— Смотрите! Господин!!

Родители тотчас одёргивали расшалившихся ребят, а голос господина всё так же лился из голографической проекции:

— Сегодня День Усопших — день, когда мы поминаем тех, кто покинул нас. Этот праздник родился как память об одном аристократе, но сегодня мы посвящаем его нашим родителям, братьям, нашим ушедшим родным и друзьям…

На площади Первопроходцев Бетти заворожённо смотрела на огромный костёр и слушала доносящийся из-за спины голос господина, тихо замерев.

— В начале весны 375-го года на старый Сесил обрушилась беда, и в тот день этот мир покинуло бессчётное множество людей…

Ночной ветер, пропитанный дымом, пахнул в лицо, и Бетти очнулась. Она увидела, как люди вокруг начинают бросать в костёр древесные ветки, и тоже взяла заранее приготовленную маленькую веточку. Сделав несколько шагов вперёд, она чуть неуклюже кинула её в огонь.

Маленькая ветка мгновенно исчезла в пламени. Маленькая горничная, не мигая, глядела на яркие языки, и в её не слишком-то острой голове каждый трепет огня обращался в чьё-то лицо.

— Госпожа Ханзен… Госпожа Моррис… Дядюшка Тейлор…

Бетти тихо перечисляла, перечисляла те имена, которые когда-то с огромным трудом сумела запомнить. А потом вдруг согнулась в глубоком, порывистом поклоне — с той самой неподражаемой силой, будто сейчас выбросит себя вперёд.

— Я выжила!

Мимо неё скользнул чей-то силуэт. Это была Ребекка, и в руке она тоже держала ветку. Наследница дома Сесил бросила свою ветвь в костёр. Пляшущий огонь озарил её лицо, и эта всегда неугомонная девушка сейчас непривычно затихла. Постояв мгновение, она тихо произнесла:

— Восемьсот восемьдесят человек выжило… Отец, я сделала всё, что могла.

Рядом с ней неслышно появилась Хетти:

— Сейчас всё растёт прекрасно. И Ребекка очень повзрослела…

За их спинами над площадью всё ещё пари́ла голограмма Гавейна. Его голос сотрясал воздух и разносился далеко-далеко:

— …Всем простолюдинам, павшим безвинно, — да упокоятся ваши души. Всем солдатам, отдавшим жизнь, — я отдаю вам честь… Да почиют ушедшие. Не тревожьтесь: Сесил пойдёт вперёд. Я обещаю это всем вам…

— Всем живым и мёртвым — доброй ночи.

Голограмма над площадью медленно угасла, и люди замерли в торжественной тишине. А в «вещательной студии» центра управления магической сетью Гавейн сошёл с платформы, с которой только что велась запись.

К нему тут же подскочила Эмбер. На лице полуэльфийки блуждала лукавая усмешка:

— Это у тебя, считай, ещё одно еретичество вышло? Испокон веку простолюдины поминали аристократов, а тут впервые аристократ взял да помянул простолюдинов, да ещё и «отдал им честь»…

— Отныне, по крайней мере, на землях Сесила, День Усопших станет просто днём поминовения, и только, — тихо выдохнул Гавейн. — Даже историки со временем перестанут доискиваться до его начального смысла.

— Значит, ты всё-таки хочешь, чтобы в будущем люди перестали с песнями и плясками праздновать годовщину твоей смерти~

Гавейн молча посмотрел на Эмбер, которая, казалось, опять напрашивалась на трёпку, но в глубине её глаз он уловил тень смятения.

— А тебе некого помянуть? — спросил он.

Эмбер отвернулась:

— Я даже имён отца с матерью не знаю. И не знаю, умерли ли они взаправду. Кого поминать-то?

— А твой приёмный отец?

Эмбер промолчала и лишь несколько секунд спустя чуть слышно ответила:

— …Он был вор, в розыске у господ. А когда умер, пастор Святого Света сотворил над ним очищение… Разве есть ему место у костров Дня Усопших…

Гавейн смотрел на её профиль и только теперь понял, отчего эта полуэльфийка так упрямо ненавидит всех священников Святого Света.

— В чём была его… вина?

— Всего-то хотел стащить книгу из церкви, да неловко опрокинул свечу, которую тамошний господин поставил в дар. Я же говорила: он был никудышным воришкой…

В комнате стало тихо. После короткого молчания Гавейн заговорил:

— Того очищения мне не отменить. Но как правитель Южного Предела я могу даровать твоему приёмному отцу полное прощение. Как его звали?

Эмбер изумлённо вскинула на него глаза и лишь мгновение спустя спохватилась:

— Сари… Его звали Сари Лендорф…

— У него была фамилия? — удивился Гавейн.

— Да, была. Я спрашивала, но он ничего не сказал… Я потом искала это имя во всех родословных книгах Южного Предела и нигде не нашла.

— Вот как… — протянул Гавейн. — Должно быть, обедневший дворянский прихвостень. Что ж, Сари Лендорф отныне невиновен.

Одно слово прощения не могло воскресить мёртвого, не могло исторгнуть падшую душу с самого дна Страны Мёртвых. Но часто людям нужно нечто не ради прямого смысла, а ради того, чтобы на сердце стало легче.

Гавейн легонько хлопнул Эмбер по плечу:

— Костёр ещё горит. Иди скорее.

В следующий миг её фигура уже растаяла в воздухе.

(Конец главы)