Глава 498 — Народный суд

Луан. Площадь перед церковным кварталом была запружена народом.

Минуло два дня после той невиданной битвы, но город всё ещё был окутан необычайным жаром. Для жителей Луана это был первый раз, когда они собственными руками добыли себе право дожить до завтрашнего дня. Для людей же и ополченцев, сошедшихся со всех концов Южного Предела, это был первый раз, когда они, невзирая на происхождение и звание, собрались вместе не под бичом и мечом господина, но ради великой цели. И сегодня был день, когда все их труды принесли плоды.

Народ запрудил площадь, и на каждом лице читалось воодушевление и горячность. Взоры всех были устремлены на край площади: там высился помост, а на помосте были привязаны те самые священники, что прежде взирали на всех свысока и творили произвол.

Судьи сделались подсудимыми. Не говоря уж о правде и справедливости, одно это зрелище щекотало нервы многим.

То был суд, но совсем не похожий на бессчётные еретические суды, что прежде вершились в Луане. Весь его ход и устройство показались бы местным жителям невероятно новыми и трудными для понимания. Приговор выносил не высокопоставленный священник, а троичный трибунал, состоявший из Белого рыцаря, сесильского судьи и судебного советника. А помимо них, вдоль помоста сидели ещё многие — как присяжные.

Часть их была облачена в ризы священников, и люди узнавали в них клириков из малых церквей Луана. Эти самые священники ещё недавно несли наказание на площади еретического суда вместе с простолюдинами, а во время штурма собора стали союзниками. Потому, хоть они и были священниками, на них падало немало дружелюбных взглядов. Другая часть присяжных состояла из простых горожан, переодевшихся в чистое и приличное платье, — то были самые уважаемые люди Луана, и многие знали их в лицо. И последними были писцы из Сесила.

Всех этих людей именовали «судебной палатой». Они были свидетелями и блюстителями этого суда, а также представителями разных слоёв, переживших это событие.

Такого диковинного и многолюдного суда луанцы ещё не видели, но он, без сомнения, дышал духом правды и надёжности. Судья не мог решать один, все законы оглашались тут же, и люди всякого звания стояли в свидетелях, надзирая за всем ходом. Для луанцев, которые всю жизнь знали лишь «еретический суд», этот новый, сесильский «порядок» внушал почти что священный трепет.

А вот тем священникам, что были привязаны на помосте и ждали своей участи, было, верно, куда как не по себе.

Эти чудом уцелевшие доныне клирики едва ли не в ужасе взирали на площадь внизу, взирали на чернь, которая ещё вчера пресмыкалась во прахе. Им чудилось, что взоры этой толпы излучают почти осязаемый жар, который вот-вот сожжёт их прямо на этом помосте.

Они не погибли два дня назад под камнями разгневанной толпы, не были убиты на месте Белыми рыцарями и ополченцами, и лишь теперь осознали: они выжили не по счастливой случайности, а потому, что у них «было иное назначение».

Сесильцы сохранили им жизнь до сегодняшнего дня лишь для того, чтобы сегодня же их и лишить.

— Тихо! Народный суд начинается.

Заговорил «судья» у помоста — немолодой гражданский чиновник из сесильских земель. Когда-то он был довольно известным учёным в области Конд, а теперь ему предстояло именем великого герцога Гавейна и всего народа Южного Предела судить тех, кто здесь олицетворял Церковь Святого Света. От этого он посуровел лицом и изо всех сил прятал волнение и трепет за маской строгой торжественности.

Представив по сесильским законам обе стороны, состав трибунала и судебную палату, судья обернулся к сидевшему рядом с ним предводителю Белых рыцарей. Поскольку суд касался Церкви, Райт сам вошёл в трибунал как глава Новой Церкви. Заметив знак судьи, этот огромный, закованный в доспех Белого рыцаря «великий патриарх» неторопливо поднялся.

По площади мгновенно пробежал лёгкий гул: многие видели этого Белого рыцаря два дня назад, в «Битве Рассвета». Рост без малого два метра, грозный белый доспех, всё тело, лучащееся Святым Светом, — эти яркие приметы намертво врезались в память луанцев.

Райт приветственно взмахнул рукой площади, а затем обернулся к священникам в середине помоста. Он заметил в их глазах страх и напряжение, но лицо его не изменилось.

Прижав руку к груди, он принёс торжественную клятву:

— Я — Райт, верховный патриарх Новой Церкви Святого Света. Клянусь именем Святого Света, что сей суд будет правдив и справедлив, что он свершится по священным законам Сесила, и народ да надзирает за всеми моими словами и делами.

Так начался «народный суд», которому суждено было войти в анналы.

Поначалу многие думали, что это будет «зрелище воздаяния» — око за око, зуб за зуб. Что луанских священников сейчас привяжут к костру и сожгут дотла, как они сами поступали со многими безвинными. Но на деле суд строго следовал законам Сесила.

Сесильский судья и прочие члены трибунала ясно и чётко перечисляли вины луанских священников — захват народного добра, погубление невинных жизней, обман простых людей, поругание Святого Света… — а затем на помост одного за другим выводили простых горожан, знакомых и незнакомых, чтобы они прямо перед всеми обличали священников и подтверждали обвинения. Тут же, на месте, трибунал предъявлял найденные в соборе учётные книги, архивы и переписку служителей, и прежде всего — присланные из северной Церкви «повеления об искоренении ересей», чтобы удостоверить доподлинность всех злодеяний…

Люди следили за ходом суда с каким-то странным, тревожным чувством. Поначалу им не терпелось увидеть, как луанских священников немедля сожгут, — то была простая и ясная жажда мести. Но по мере того, как суд вступил в стадию «очных показаний», в них пробуждалось чувство куда более яркое и сильное, чем простая жажда мести.

Они хотели видеть, как священников Луана призна́ют виновными и, утвердив все их преступления, навеки пригвоздят к позорному столбу.

Они хотели слышать, как судья объявит невинными тех, кого когда-то сжигали без разбора. Они хотели слышать, что их близкие, их друзья, которых бичевали, рубили им руки и ноги, выжигали клейма преступников, — что все они безвинны.

Они хотели не просто выплеснуть ярость, не просто отомстить. Они хотели Правды.

Той Правды, которую простолюдину в этом мире было всего труднее обрести.

На помост, опираясь на солдата, поднялась хромая женщина. Ногу ей перебили церковные рыцари. Она показала всем свою изувеченную ногу и поведала, как свирепые рыцари изувечили её лишь за то, что она нечаянно наступила на рясу пастора.

Старая женщина поднялась на помост с сыном. Юноша не мог говорить — священник велел вырезать ему язык, и виной тому было «дерзостное обсуждение святых строк Писания Святого Света»…

Этому суду суждено было продлиться целый день.

На краю площади, на высокой стене церковного квартала, Гавейн и Эмбер наблюдали за ходом суда.

— И какой приговор вынесут этим священникам? — с любопытством спросила Эмбер, глядя вниз. — Обвинений и улик набралось до того много…

— Всех повесят. Пощады не будет никому, — коротко ответил Гавейн.

— …Всех до одного? — изумилась Эмбер. — Так это с самого начала было решено?

— По сесильским законам, даже самого невинного из них следовало бы вешать дважды. А ради продвижения нового учения и полного искоренения влияния старой Церкви этих твердокаменных приверженцев оставлять и вовсе нельзя.

Эмбер задумалась:

— …Ты сохранял им жизнь до нынешнего дня именно ради этого суда?

— Именно ради этого суда, — кивнул Гавейн. — И мало того, что суд должен состояться, — весь его ход обязан быть строгим и правым. Пусть каждого из этих священников по их винам хоть десять раз казни, — они должны умереть лишь после того, как суд завершится.

Эмбер быстро сообразила:

— Ради того, чтобы утвердить «порядок»?

— Именно так, — Гавейн тихо выдохнул. — Попустить, чтобы священников забили насмерть горожане с Белыми рыцарями, или прямо на суде предать их огню, было бы всего проще и всего слаще для отмщения. Но поступи мы так — это ничем бы не отличалось от «еретического суда», и великое сражение превратилось бы в тёмный, слепой погром. Что бы ни случилось, мы обязаны в ходе восстановления порядка в Луане донести до каждого здешние устои. Пусть знают: мы — иные, не то что Церковь Святого Света. С еретическим судом нужно покончить навсегда.

Позади Гавейна и Эмбер раздался голос:

— Стало быть, даже умирать эти клирики и священники могут лишь после правого суда — таково положенное вами правило, верно?

Эмбер обернулась и помахала вошедшему:

— О, священник.

Гавейн взглянул на высокого и худого служителя в белой рясе и кивнул:

— Вы — пастор Сайлас Три, не так ли? Примите нашу глубочайшую благодарность за помощь в этом деле.

Перед ними стоял предводитель малого церковного округа Сайлас Три.

Он не появился возле помоста народного суда, а пришёл сюда — судя по всему, ради встречи с Гавейном.

— Святой Свет ведёт нас, — высокий и худой пастор начертал в воздухе знак Святого Света и с любопытством посмотрел на Гавейна. — Вы… не совсем таков, каким я вас представлял.

Гавейн с улыбкой взглянул на служителя, которого так хвалил Райт:

— Чем же я отличаюсь?

Сайлас Три ответил прямо:

— Из рассказа госпожи Эмбер я вынес, что вы, верно, куда более мрачный, безжалостный и своевластный правитель и что ради наибольшей выгоды вы и словом не обмолвитесь о «справедливости». Теперь же я вижу: у вас жёсткая рука, но есть и свои мерила чести.

Гавейн на миг задумался и обернулся к Эмбер:

— …Что ты ему наговорила?

Эмбер ещё на полуслове Сайласа попыталась улизнуть, но, смекнув, что в тот же миг будет схвачена за шкирку и сброшена со стены, всё же, стиснув зубы, осталась и тут же заголосила:

— Да ничего я не сочиняла! Всё это ты сам меня учил! По-моему, у этого священника просто с пониманием и воображением беда…

— Ты точно у Ребекки набираешься ума, — безжалостно обронил Гавейн. — Ума не прибавилось, зато твёрдость лба — день ото дня. — И вновь обернулся к Сайласу: — Что бы вы ни вынесли из её слов, прошу понять одно: я делаю всё ради того, чтобы эта земля и её народ обрели лучшее завтра. И в этом я вовсе не враг Святого Света.

— Райт говорил мне то же. Я верю его суждению и верю тому, что сейчас вижу сам, — Сайлас Три склонился перед Гавейном. — Благодарю вас за этот суд. Вы дали мне узреть вашу Правду, а она не в разладе со Святым Светом.

Гавейн спокойно принял эту оценку от служителя и обернулся, окидывая взором частокол шпилей и башен церковного квартала:

— Мы скоро уйдём. Этот город… останется городом Святого Света. Мы с Райтом уже обсудили: он хочет обратить его в учебную и исследовательскую базу для новой Церкви, ибо здесь хранится больше всего книг по Святому Свету и лучшая магическая среда — готовый святой град. Поскольку Райт почти всё время будет проводить в Сесиле, он желает, чтобы вы управляли здешней Церковью вместо него. Разумеется, власть в городе сильно переменится, и собор перестанет быть высшей властью. Я пришлю сюда людей учредить ратушу, которая займётся жизнью и строительством города. В вашем же ведении останутся исключительно церковные дела и подобающие им заведения.

— Лишь бы Святой Свет продолжал сиять, — кивнул Сайлас Три. — Я не против.

— Отлично, — Гавейн перевёл дух. — Я постепенно переведу сюда обучение Белых рыцарей и надеюсь, что вы с собратьями окажете нам деятельную помощь. Что же до самого великого собора…

Он на миг умолк, глядя, как сверкает в солнечных лучах его далёкий шпиль, и наконец медленно проговорил:

— Дадим ему новое имя… Пусть зовётся Институт Святого Света. Для всенародного распространения нового учения и знаний о Святом Свете. Отныне все заведения, где исследуют и преподают знание Святого Света, будут зваться Институтами Святого Света — отдельно от церквей, которые несут проповедь и служат нуждам кварталов и улиц.

Взгляд Сайласа Три дрогнул, и он невольно повторил слово:

— …Институт…

Гавейн улыбнулся и спокойно посмотрел на пастора:

— Верно. Если здесь распространяют знание, то это, конечно, институт.

Сайлас Три встретил его взгляд и, казалось, прочёл за ним глубокий смысл.

Де-сакрализация.

Святой Свет — это знание. Вера в Святой Свет — это культура. Церковь станет всего лишь служебным заведением. А что до веры в самого Владыку Святого Света…

Обратится ли она одним из уроков истории в этом институте?

Спустя несколько секунд лицо Сайласа Три прояснилось. Он, казалось, наконец-то сбросил с плеч какой-то груз и принял самое важное решение в жизни. Он снова склонил голову:

— Да будет по-вашему.

Высокий и худой пастор ушёл. На стене остались лишь Гавейн с Эмбер, а внизу всё ещё вершился народный суд над луанскими священниками.

Гавейн не стал допекать Эмбер за её заочное «злословие», но сама полуэльфийка явно была чем-то взволнована. Несколько раз порывавшись заговорить, она наконец не выдержала:

— Слушай… а тот священник сказал, что у тебя есть свои мерила чести!

Слыша, как она явно ищет, к чему бы придраться, Гавейн невольно усмехнулся:

— Само собой. У кого их нет?

Эмбер поскребла затылок. Увы, она была не Ребекка, и даже чесание затылка не высекало искр мудрости. Пришлось выложить всё как есть:

— Ты же говорил мне, что так называемый «дух аристократии» — это гниль и рухлядь. Что рыцарские заповеди устарели. Что «добродетели веры», которые проповедует каждая церковь, насквозь пропитаны духом денег и власти… Ты всё это отбросил. Так какова же на самом деле твоя Правда?..

Гавейн смотрел на Эмбер, на её янтарные глаза, которые в солнечном свете отливали каким-то неуловимым оттенком. Он вдруг заметил, что этот всё такой же несносный, крикливый и трусливый бесёнок после Луаньской операции всё же немного изменился. Пусть он и не мог определить, в чём именно перемена, — казалось, эта дикая полуэльфийка наконец-то начала всерьёз относиться к своей работе и всерьёз задумываться о его деле.

Это было добрым знаком.

— Посмотри туда. Видишь тех людей на площади?

— Вижу, — кивнула Эмбер.

— Чтобы каждый был сыт и в тепле — вот величайшая Правда.

.....

То был город безмерной ширины. Он высился в далёкой, недостижимой дали, был в прошлом, есть ныне и пребудет вовеки.

Величественный Святой Свет был кирпичами и устоями этого града, был небом над ним и твердью, в которой он коренился. Каждый его кирпич, каждая стена, каждая башня и каждая дверь лучились светом, полнились бескрайней святостью.

Всё было так, как говорил святой Дюмон:

«Вижу я великий град, безмерно обширный, и свет струится из самого камня его, и весь город — словно отлитый из света».

А посреди этого отлитого из света града, на центральной площади невообразимых размеров, мириады световых потоков стекались с далёкого небосвода и сливались над гигантским, без конца менявшим обличье кристаллом.

Этот блистательный и святой кристалл тихо вращался, тысячелетие за тысячелетием правя этим светозарным градом. И все истины, заключённые в Нём самом, — мир, свет, ясность, покров — непрестанно исторгались из Него. Потоки же света, что сходились к Нему отовсюду, были для Него и истоком сил, и руслами, по которым изливалось Его влияние.

Однако в этот день извечный порядок светозарного града чуть-чуть поколебался. Среди потоков, что текли к Нему со всех сторон, некоторые неприметно сменили цвет и направление. Они сделались прозрачнее и, словно не подчиняясь больше ничьей власти, пронеслись мимо кристалла на площади и свободно потекли по небосводу куда-то вдаль…

Кристалл всё так же вращался, как тысячелетия назад. Вокруг Него звенела музыка, подобная перезвону ветряных колокольчиков, — звуки пустые и святые, но при этом похожие на самый хаотичный шум, лишённый и намёка на мелодию или ритм. И в этом хаотичном и святом перезвоне Кристалл всего лишь вновь переменил очертания, словно нимало не заметив ни изменивших течение световых потоков, ни этой ничтожной «потери»…

(Конец главы)