Глава 492 — Первый удар колокола на рассвете

Во тьме.

Редкие, слабые искры рукотворного света мерцали в чёрных проулках.

Меж строений гулял холодный ночной ветер, неся с собою смрад гниющих отбросов из сточных канав. Древние здания недвижно застыли в этой мёртвой, промозглой ночи. Звёздный свет, льющийся с неизменного небосвода, падал на кровли, шпили и стены, обводя их чёрные громады в тусклом мраке смутными очертаниями. И в щелях меж этих очертаний то и дело мелькали человеческие тени.

Люди, проносящиеся под звёздным светом, двигались напряжённо и обречённо. Они торопливо ступали во тьме, передавая соседям, родным и друзьям весть, которую следовало произносить лишь шёпотом: «Ждите первого удара колокола на рассвете».

Кожевник Брум, обмотав голову платком, шагал по чёрной улице. Предрассветный ночной ветер, казалось, дышал откровенной злобой, и его пробирала дрожь. Он и сам не знал, отчего дрожит — от страха, возбуждения или просто от холода, — но в груди у него словно пылал огонь, и с этим огнём он смел в такой час выйти за дверь и ступить на улицу.

Приказы о комендантском часе, что издавали священники церковного квартала, давно обратились в ничто. Солдаты и церковные рыцари, патрулировавшие улицы, исчезли все до единого. Внешний город уже много дней был вне всякой власти, и тёмный поток, прежде таившийся во мгле, мало-помалу поднимался к поверхности, и вот настал час, когда он должен был смести всё на своём пути.

В чёрной улице показался новый силуэт. Кожевник на миг заколебался, но быстро узнал в нём знакомого штопальщика. Они сошлись, вглядываясь во тьме в лица друг друга, и приглушённо обменялись паролем: «Ждём колокола?» — «Ждём колокола».

Из-за угла выплыло колеблющееся пламя. Кожевник и штопальщик тотчас обернулись на свет и увидели человека с факелом — кузнеца, известного своей дерзостью. За спиной кузнеца шли женщины с масляными лампами, землепашцы с вилами, подмастерья с дубинами.

Кузнец сунул факел в руку кожевнику:

— Хватит прятаться. Мы уже переступили порог, и это смертный приговор.

Из домов выходило всё больше людей — ремесленники, крестьяне, ученики. Эти тощие, измождённые фигуры, казалось, поднялись из самой преисподней, но в глазах у каждого плясало пламя. Они собирались на улицах, и по мере того, как росла толпа, всё больше факелов и масляных ламп озаряли перекрёстки и закоулки. В колеблющемся огне отражались взгляды — ещё мутные, но полные необычайной решимости.

— Как ударит колокол — выступаем.

— Запомните хорошенько: у кого на руке белая повязка — те друзья.

— А те, что за городом?

— Они уже на месте…

Никто не мог бы сказать, от кого пошли эти вести и кто направляет всё нынешней ночью. Но каждый знал: они доели последние крохи и собрали последние силы. Быть может, им не пережить эту ночь. Но когда взойдёт завтрашнее солнце, все они обретут свободу.

Кожевник Брум, подняв факел, устремил взгляд прямо на запад, на городскую стену. Там, на чёрной громаде, подрагивал огонёк.

Солдат, охранявший ворота, подняв масляный фонарь, в страхе вглядывался в то, что было под стеной. Рядом стояли ещё двое, такие же перепуганные. А перед ними, в просторном поле за городом, чернело море людей, и в нём колыхались бессчётные огни.

Эти люди пришли из окрестных деревень Луана, из соседних городов и даже из сопредельных владений. Гул, поднимавшийся от их скопища, делался всё громче. Позади войска по щебёночным дорогам подтягивались всё новые и новые толпы, и факельные огни бесконечной чередой тянулись по пустоши, словно гигантская пылающая змея, что постепенно душила этот церковный город, простоявший не одну сотню лет.

А посреди этого поля ярче всего сияли те, кто стоял впереди, — люди в тяжёлых белых доспехах, с молотами на плечах, овеянные светом.

То были Белые рыцари из Сесила.

Но сейчас они олицетворяли не военную силу Сесила, а новый порядок Святого Света.

— Отворяем… ворота? — солдат трясущимся голосом спросил стоявшего рядом ветерана и тронул белую повязку на своей руке. В его голосе звенел страх. — А они… не тронут нас?

Ветеран дрожал не меньше, но знал: выбора уже нет. С того часа, как священники наглухо заперли врата церковного квартала, всех этих солдат, брошенных во внешнем городе и на стенах, попросту вышвырнули на произвол судьбы. Лишившись поддержки Церкви, те, у кого ещё оставались мозги, сами сложили оружие и сделались пособниками этого хаоса — или, вернее, союзниками этого правого дела.

— Открывай, — сказал старый воин. — Впустим сесильцев — и осаде конец.

Заскрежетал обитый железом ворот. Цепи, натягиваясь, с визгом приводили в движение оси. Тяжёлые створы Луана, много десятков дней простоявшие запертыми, наконец-то стали расходиться. Собравшиеся в поле увидели это, и бессчётные взоры устремились в голову колонны.

Первыми шагнули вперёд закованные в тяжёлую броню Белые рыцари. Эти люди, с головы до ног одетые в сталь, точно маяки в ночи, вдохнули в толпу беспредельное мужество. Гигантская рать пришла в движение и вслед за Белыми рыцарями хлынула в Луан.

Солдаты, открывшие ворота, испуганно жались в тень, глядя, как тяжёлые рыцари молча ведут это полчище, как огромная, беспорядочная армия протекает сквозь врата. В этой армии им чудились люди всех званий, какие они только встречали в жизни: землепашцы, кузнецы, кожевники, каменотёсы; рядом с нищими в лохмотьях шагали прилично одетые купцы; одни сжимали вилы да палки, другие несли на плечах мечи и копья. Одни были простолюдинами, другие с виду — только что с поля боя.

Солдату даже померещилось, будто сюда сошёлся весь Южный Предел.

За полчаса до того, как первый луч оторвался от окоёма, по мощёным щебнем и кое-где каменными плитами улицам прокатился тяжкий, беспорядочный топот, от которого задрожала земля. Вместе с ним отовсюду хлынул свет бессчётных факелов, и в этом свете проступили лица — незнакомые, но дружелюбные.

Из толпы вышли воины в невиданных белых полных доспехах, словно вылитые из света. Они приблизились к перепуганным горожанам Луана, и из-под шлемов, украшенных крыльями и исписанных изречениями Писания, раздался низкий, дружелюбный голос:

— Мы — Белые рыцари великого патриарха. Мы пришли помочь чадам Святого Света.

Так, как и говорили слухи, что уже несколько дней ползли по городу: во тьму явились союзники Святого Света. Могучие Белые рыцари привели за собой чад Святого Света со всех краёв, чтобы спасти этот святой град, утопающий в ночи.

Две колонны быстро слились в одну, и, ведомые проводниками, огромные силы двинулись к великому собору.

Овеянных Святым Светом Белых рыцарей было несколько десятков. Они составляли лишь ничтожную долю всего скопища, но шли впереди, как остриё копья. И меж этих рыцарей никем не замеченное зыбкое марево скользнуло к их предводителю.

Из тени проступила фигурка Эмбер. Она задрала голову и посмотрела на могучего Белого рыцаря:

— Никак не думала, что соберётся столько людей…

Этим могучим рыцарем был сам Райт. Он не надел шлема, и его лицо со шрамом было преисполнено твёрдости. Он чуть наклонился, взглянув на миниатюрную полуэльфийку:

— Они пришли со всей Луаньской области и из соседнего города Каролла. Войско собиралось в поле несколько дней. Это ваша заслуга. Если бы не вы, люди не увидели бы правды о том, как прогнила и пала Церковь Святого Света, и никогда бы сами, движимые праведным гневом, не стеклись сюда.

— Ну, эту похвалу я принимаю, — с ноткой самодовольства отозвалась Эмбер, но тут же с любопытством спросила: — Я вот не ждала, что ты явишься сам. Ты же верховный патриарх Новой Церкви, а не остался в тылу… Это старый рисовый… герцог тебя послал?

— Это моё собственное решение, — спокойно ответил Райт и, помолчав две секунды, с небывалой строгостью добавил: — Это наша миссия.

Эмбер заморгала, слушая, как в ночи звучит его суровый голос:

— Сесил пустил корни в Тёмных горах и всегда стоит лицом к лицу с угрозой из Пустошей. И всякий раз, когда на него обрушиваются исчадия, господин неизменно на передовой. От него я усвоил одно: одно-единственное решение вождя может стоить жизни сотням и тысячам людей. Иногда такой приказ неизбежен, и люди идут на смерть добровольно. Но вождь не имеет права со спокойным сердцем принимать эти жертвы. Он обязан стоять рядом с теми, кто жертвует собой, и быть готов пролить кровь вместе с ними.

— Это война Святого Света. Ради перемен в Святом Свете, ради свободы веры безоружные простые люди идут против одарённых, которые намного сильнее их. В такой перемене неизбежно прольётся кровь. Эта кровь необходима. Но как вождь Новой Церкви я не могу допустить, чтобы проливалась только их кровь.

— Поэтому я и пришёл.

Райт, взвалив на плечо механический силовой молот, обмотанный тканью Святого Завета, твёрдым шагом двинулся вперёд. Эмбер на миг застыла и, качая головой, прошептала:

— Возле этого человека вечно собираются одни чудаки…

.....

За десять минут до рассвета толпа хлынула на огромную веерную площадь перед церковным кварталом.

Место, где прежде совершались еретические суды и казни огнём, сейчас запрудили люди. Запах горящего масла разлился над всей площадью. Со всех сторон подходили всё новые и новые толпы, но площадь была уже переполнена, и те, кто прибывал издалека, вынуждены были скапливаться в прилегающих улицах.

Чем больше становилось людей и чем ближе подступал час, тем громче и громче звучал гул. Пришельцы уже выкрикивали гневные лозунги. Наёмники, размахивая мечами, осыпали проклятиями трусов, засевших в церкви. Купцы, потрясая тростями, клеймили беззакония Церкви Святого Света. Кто-то взобрался на возвышения по краям площади и, вздымая кулаки, честил соборных священников разбойниками, палачами и пожирателями человечины. Эта кипящая ярость изумила даже самих жителей Луана: они не могли взять в толк, откуда у этих дальних союзников такая ненависть к священникам собора.

Ненависть, превосходящая их собственную.

Чудовищный шум докатился до церковного квартала. Священники, которые много дней заперлись за внутренними стенами и прикидывались глухими и слепыми, наконец не усидели. В ужасе они карабкались на стены и башни, желая увидеть, что творится снаружи, — и ужас их делался паническим.

Площадь кишела людьми.

Толпа была такова, что даже одарённые священники и рыцари цепенели от страха.

В тот же миг в малом церковном округе, у одного из ключевых узлов божественной матрицы, Сайлас Три стоял лицом к лицу с клириком в чёрной рясе и с татуированным черепом.

Глядя на собрата по Церкви, Сайлас Три вздохнул:

— Отойди, Олкотт. Другой дороги нет.

Но дозорный монах в чёрном лишь недвижно застыл перед матрицей и после долгого молчания произнёс:

— Рыцари и другие дозорные скоро заметят, что в малом округе неладно…

Сайлас Три шагнул вперёд, и голос его зазвенел от волнения:

— Они могут продержаться час — но смогут ли продержаться вечность?!

Чёрный клирик посмотрел ему в глаза и с невозмутимым лицом ответил:

— …Но мой долг — защищать барьер малого церковного округа. До тех пор, пока смерть не положит конец моему долгу.

Вглядываясь в спокойное лицо этого служителя, Сайлас вдруг прочитал в нём истинный смысл.

Он нахмурился, и голос его наполнился скорбью:

— Олкотт, я знаю: во время того еретического суда, хоть ты и хорошо скрывал, ты тоже поколебался. Не упрямься. Я знаю тебя. Ты же видишь, что творила Церковь все эти годы и как в последний год всё стало ещё злее…

— Я дозорный монах. Блюсти порядок Церкви — для меня всё. Такую клятву я принёс перед Святым Светом, — спокойно прервал его чёрный клирик. — А ты помнишь, какую клятву принёс перед Святым Светом ты?

Ответом ему было десять секунд молчания. А затем — твёрдые слова:

— …Разумеется, помню. Не забуду до смерти.

— Вот и хорошо, — дозорный монах чуть выдохнул, и на лице его проступило облегчение. — Пастор, делай своё дело.

Сайлас Три растерянно замер. Он двинулся к чёрному клирику, но, казалось, позабыл, что́ ему нужно делать.

— Колокол скоро зазвонит.

Слова чёрного клирика внезапно привели его в чувство.

Он ошеломлённо уставился на стоящего перед ним монаха, а тот продолжал тихо говорить:

— …Я дозорный монах. Я знаю все секреты этих храмов — такова моя служба… Пастор, делай своё дело. Эта хрупкая дверь не удержит разгневанной толпы. Если после удара колокола матрица ещё будет работать, погибнет много людей.

Сайлас Три чувствовал, как кровь стынет у него в жилах, и ледяной холод от сердца разливается по рукам и ногам. Он услышал первый далёкий, смутный удар колокола и услышал последнюю мольбу благочестивого:

— Убей меня. Спаси Святой Свет.

Тёплая влага растеклась по пальцам. Сайлас Три ощутил, как застывшая кровь снова обрела тепло, и увидел в собственной руке короткий клинок, остриё которого вошло в грудь дозорного монаха.

Дозорный монах рухнул. Узел божественной матрицы малого церковного округа тихо мерцал святыми рунами на постаменте за его спиной.

Сайлас Три бросился к этому узлу. Чёрный дозорный монах, завалившись на бок, лежал на земле. Под низкий гул отключившейся матрицы удары колокола издалека делались всё громче и отчётливее. И в этом звоне раздался грохот рухнувших врат церковного квартала.

Он выдохнул — и с последним вздохом с губ его сорвалось тихое:

— Господи…

(Конец главы)