Глава 501 — День памяти, лишающий дара речи

После завтрака Гавейн не стал, как обычно, сразу приниматься за дела, а остановил уже собиравшуюся уходить Хетти:

— Есть что-то срочное в ратуше на это утро?

— Нет, — не совсем понимая, к чему он клонит, ответила Хетти. — План работ на зиму уже спущен, на утро — лишь текучка. С ней справятся и помощники.

— Тогда не спеши в ратушу. Пройдись со мной по городу.

Четверть часа спустя Гавейн и Хетти уже шагали по центральным улицам Сесильской резиденции, и вместе с ними увязалась Эмбер в качестве телохранительницы.

На улицах этого новорождённого города в лицо била та особенная, присущая только Сесилу жизненная сила, в ушах звучал несмолкаемый гул голосов и стук повозок, а взгляд повсюду натыкался на горожан — бодрых, сытых и полных здоровья. Стояла уже глубокая осень, и по мере того, как убывала сила Великого Светила, с каждым днём становилось холоднее, но эта прохлада ничуть не сказывалась на жизни сесильцев. Напротив, с началом множества новых строек в Новом районе на северном берегу бессчётные рабочие места и жизненные возможности притягивали в город всё больше людей, вступавших в трудовые ряды. Сесил, как и всегда, бурлил.

А ведь ещё два с небольшим года назад такое было немыслимо для Анзу — да что там, для любого государства на севере континента.

Поэтому всякий раз, шагая по улицам Сесила, Гавейн испытывал глубокое удовлетворение. Оно заставляло его с особой ясностью ощущать, что он и впрямь живёт в этом мире, неразрывно с ним связан, и сознавать, что все его усилия и труды были не напрасны.

Эмбер шагала рядом и с некоторым удивлением косилась на него. Казалось, за этим весьма внушительным лицом она уловила тень чего-то странного. Как личный гвардеец, она проводила с Гавейном даже больше времени, чем Хетти и Ребекка, и волей-неволей изучила все оттенки его выражений. Она видела, что у него на душе какая-то забота, но не знала, стоит ли спрашивать.

К счастью, с другой стороны шла Хетти. Пусть она и не владела в той же мере, что Эмбер, искусством читать лица, она была человеком тонким и чутким и после короткого колебания с тревогой спросила:

— Прародитель, вас что-то гнетёт?

Гавейна и впрямь заботили думы: он размышлял о междоусобной войне за Крепостью Скалы, о том, сколько ещё лет спокойного роста отпущено Сесильскому герцогству, об угрозе Владыки Святого Света и прочих богов, о том, не плетут ли сектанты, притихшие почти на целый год, новых козней. Но под обеспокоенным взглядом Хетти он лишь небрежно заметил:

— Теперь, когда Луань усмирён… мы можем несколько лет развиваться спокойно.

— Как вы и говорили, — чуть опустила голову Хетти. — Часть производственных и строительных планов уже расписана до второй половины будущего года. Если только во внешней обстановке не произойдёт больших перемен, следующие несколько лет станут для герцогства самым решающим временем роста.

— Да… если только не произойдёт больших перемен… — медленно проговорил Гавейн, и мысли его невольно обратились к могучей и алчной державе — Тифону. Сколько ещё та империя, уже вставшая на ключевой перекрёсток реформ, будет безучастно взирать на анзуйскую междоусобицу? До какой степени ослабления Анзу они намерены ждать, прежде чем нанести удар?

Пожалуй, стоит ускорить дело Даниэля…

Но тут его размышления прервало неожиданное зрелище на соседней улице.

Он увидел, как из-за угла выходит группа людей. На шее у каждого висел венок, сплетённый из какой-то серовато-белой травы. В руках они держали сумки и то и дело извлекали оттуда маленькие белые цветы, прикалывая их к дверям каждого дома. И тут он внезапно заметил, что и многие прохожие тоже носят белые цветы — кто на воротнике, кто на шляпе, а кто-то просто держит в руках.

— Это что? — указал он в ту сторону. — Что они делают?

Эмбер бросила взгляд и небрежно ответила:

— А, через два дня День Усопших. Многие в городе уже готовятся.

— День Усопших? — опешил Гавейн. — Есть такой праздник? И в прошлом году его праздновали?

Не было ли это иллюзией, но Хетти, отвечая, на миг замялась:

— В прошлом году… кое-какие празднества были, но тогда во владениях было ещё очень неспокойно, припасов не хватало, так что всё ограничилось очень скромными действами. Вы, верно, просто не обратили внимания.

— Вот как? — всё ещё недоумевал Гавейн. — Но почему я никогда не слышал об этом празднике?

Хетти глянула на него, и лицо её приобрело несколько странное выражение:

— Немудрено, что вы о нём не знаете. Он появился уже после того, как вы… пали в бою. Каждый год в сорок пятый день Месяца Инея люди надевают травяные венки, украшают цветами смерти двери и одежду, а ночью жгут костры и пляшут, чтобы почтить умерших и вступить в общение с их душами.

— А, праздник, учреждённый после моей «смерти». Тогда понятно, — осознал Гавейн, но тут же опомнился: — Постой, сорок пятый день Месяца Инея? Это же день, когда я семьсот лет назад в последний раз вышел на поле боя…

— Именно так, как вы думаете, — лицо Хетти стало ещё более странным. — Этот праздник установлен в вашу память. Сперва это был обряд, который народ Сесильских владений проводил сам собой, потом первый государь Карл и прочие герцоги-основатели тоже устроили поминальные церемонии в вашу честь, а к двадцать седьмому году Анзу он превратился во всенародный праздник…

Гавейн: «…»

Выходит, послезавтра весь Анзу нацепит цветы, разожжёт костры и примется с песнями и плясками праздновать годовщину его смерти?!

В этот миг ему и впрямь захотелось, подобно Николасу-Яйцу, выдать: «Мамочки», — но, памятуя о достоинстве патриарха, он кое-как сдержался. Однако всё же пробормотал с перекошенным лицом:

— Вы это… Послушайте, я же уже воскрес, и неужели никто не видит в этом празднике никакой несуразности?

— Что поделать… всё-таки прошло семьсот лет… — физиономия Хетти уже почти завязалась узлом, но она знала: прародителю сейчас куда тяжелее, чем ей, и, сцепив зубы, принялась объяснять: — О происхождении этого праздника теперь пишут только в книгах по истории, и знают о нём лишь аристократы да учёные — да и то лишь те, кто весьма прилежен в науках. Для простого люда День Усопших давно стал обычным праздником, днём, когда они чтят предков, утешают души, общаются с усопшими и молятся о мире… Это… вы должны понять…

— Я… — лоб Гавейна уже покрылся холодной испариной, но, от души поразмыслив, он понял, что ему и впрямь придётся это понять. «Он» был мёртв семьсот лет, и, если не считать первых полутора десятков, поколения анзуйцев давно привыкли в этот день поминать своих предков. В этом мире, где боги реальны и почти все обрядовые праздники с ними связаны, это был, пожалуй, единственный обрядовый праздник, с богами не связанный. Что ему ещё оставалось?

— Ладно, понимаю, понимаю, — Гавейн со страдальческим видом тёр лоб. В этот миг ему показалось, что все его прежние заботы разом отошли на задний план. — Пусть празднуют…

Хетти облегчённо перевела дух. Только что она боялась до смерти. В конце концов, этот праздник, пусть и «в память великого предка» и по идее преисполнен славы, — как ещё сам предок, выбравшись из гроба, отнесётся к такому поминовению, это совсем другой вопрос. Положа руку на сердце, она вовсе не считала, что со стороны можно счесть радостным зрелище, как целая страна пляшет у костров, празднуя годовщину твоей смерти, — и всё это повторяется из года в год…

Но не успела она и дух перевести, как её перебил внезапный, полный задора голос:

— Прародитель! Тётушка! Ах да, и Эмбер! Вы все здесь!

Хетти подняла взгляд и увидела Ребекку, которая вприпрыжку неслась издалека. И первым делом она заметила в руке у этой дурочки-косули здоровенную охапку цветов смерти…

В голове мгновенно пронеслось ясное и хладнокровное: «Ну, всё. Конец».

Не успела она и глазом моргнуть, как Ребекка уже очутилась перед ними. Девица радостно поприветствовала Гавейна и тут же повернулась к тётушке:

— Тётушка! День Усопших ведь скоро! В прошлом году мы пропустили, а в этом надо справить как положено, да?

— Ре-бек-ка… — почти прошипела Хетти, стиснув зубы.

— А? — Ребекка решительно ничего не замечала.

Хетти открыла рот, собираясь напомнить девице, откуда взялся День Усопших, но тут неожиданно подала голос наблюдавшая всё это зрелище Эмбер:

— Кстати, а как у вас, в роду Сесил, празднуют День Усопших?

Эмбер, отличный начальник Разведуправа, шпионская глава, эксперт по разложению и диверсиям, одна из главных движущих сил образцовой пропагандистской операции «Пробуждение Луаня», обладала тремя главными жизненными дарованиями: грабить могилы, уносить ноги и раздувать пламя.

Ребекка тут же попалась и с превеликой радостью принялась расписывать:

— Да, по сути, всё как у всех! Днём украшаем двери и окна цветами смерти, чтобы предки нашли дорогу домой. А вечером — костёр, гулянье, угощение, пляски. И обязательно готовят лишнюю долю — угостить души предков. А наутро все цветы смерти убирают и несут на фамильное кладбище, чтобы проводить души обратно к месту их упокоения…

Говоря, она подняла взгляд на Гавейна:

— Кстати, прародитель, не хотите ли… а?

Гавейн безо всякого выражения смотрел на неё:

— Может, ты прямо сейчас отдашь мне эти цветы? Хоть тебе возиться меньше.

Ребекка: «…»

Гавейн перевёл такой же безразличный взгляд на Хетти:

— Ладно, эта девица историю не выучила — но разве никто не рассказал ей о происхождении Дня Усопших? Она ведь как-никак наследница рода.

Тут Ребекка наконец сообразила, что к чему, и, обливаясь ледяным потом, вытянулась в струнку:

— Я… я знаю! День Усопших был впервые учреждён как памятный обряд в честь герцога-основателя Гавейна Сесила и в двадцать седьмом году Анзу стал официальным праздником…

Гавейн не удержался и легонько стукнул эту дурочку-косулю по голове:

— Так ты же всё знаешь!

Ребекка, потирая ушибленное место, пробормотала:

— Просто я не сообразила…

Гавейн лишь устало покачал головой. И как только такая гениальная голова, способная без швов переключаться между маготехникой и механикой, в других областях остаётся столь же неповоротливой, как мёртвый нерв?

Ребекка следила за выражением его лица и вжимала голову в плечи:

— Тогда… тогда пусть наш дом и не празднует День Усопших… Ведь вы, прародитель, и так живы.

Но Гавейн ответил не сразу. Он смотрел на людей, что готовились к Дню Усопших на улице, и в душе у него вдруг шевельнулось странное чувство.

После короткого раздумья он наконец нарушил молчание:

— День Усопших… всё же должен быть. В этом году я встречу его вместе с вами.

На сей раз округлила глаза не только Хетти с Ребеккой — даже стоявшая в сторонке Эмбер изумилась:

— А?! Что это за причуда?

— Тот, кто восстал из гроба, в поминовении не нуждается. Но другие души… нуждаются в утешении, — тихо выдохнул Гавейн. — Минуло два года с пожара в старом замке Сесил…

(Конец главы)