Глава 499 — Правила богов

Вернувшись в Сесильскую резиденцию, Гавейн первым делом нашёл Камаэля, который возился с малым арканным фокусировщиком в Институте маготехники, а затем и Николаса-Яйца, корпевшего над редуктором в Институте Механики. Втроём (строго говоря: спутниковый дух, дух-светодиод и уроженец железных сфер) они собрались в высокоточной лаборатории, построенной Ребеккой, чтобы исследовать оставшийся после гибели Фрэна Белла кристалл.

Кристалл всё ещё испускал слабое свечение. Даже пролежав несколько дней, он продолжал излучать едва заметное тепло, а поднеся его к уху, можно было уловить неясные, смутные звуки — не то отзвук резонанса, не то стон, полный муки.

Камаэль левитировал кристалл в воздухе и внимательно разглядывал его в потоке света, время от времени касаясь поверхности тонким арканным лучом, чтобы замерить энергетический отклик.

Гавейн следил за его работой и с любопытством спросил:

— Ну что? Есть зацепки?

— По форме он и впрямь очень близок к хрустальным наростам, что появлялись на ранних, неудачных образцах божественных ошибок… Но энергетическая реакция несколько иная, вероятно, из-за примеси силы Святого Света… — Камаэль опустил кристалл на лабораторный стол и принялся сканировать его микроструктуру кристаллическим резонатором. — Словом, я должен тщательно его изучить, прежде чем делать выводы. Процесс извлечения был слишком груб, внутреннее магическое равновесие сильно нарушено.

Гавейн ощутил лёгкую неловкость:

— Да, с извлечением… возможно, вышло грубовато.

— А как именно извлекли? — рассеянно поинтересовался Камаэль.

— Выбили гранатомётным залпом… — кашлянул Гавейн. — Кхм, строго говоря, после разрыва только это и осталось…

Камаэль застыл на месте, а паривший рядом Николас-Яйцо присвистнул:

— Мамочки…

— Особый случай. Это был бой, враг не сидел смирно, дожидаясь, пока с него аккуратно срежут кристаллы, — махнул рукой Гавейн и обратился к уроженцу железных сфер. — Ты в прошлом тоже сталкивался с божественными ошибками. Похож ли этот кристалл на те, что были на подопытных?

— Меня тогда в основном исследовали, так что в детали проекта я особенно не вникал, — покачнулся Николас-Яйцо и с крайне серьёзным видом добавил: — Однако, если вы не против потери части образца… я могу провести разрушающий анализ.

Гавейн окинул взглядом образец, закреплённый в кристаллическом резонаторе, — чуть меньше ладони, с неровными краями и местами пошедший трещинами:

— Сколько тебе понадобится?

— Самая малость, с ноготь величиной.

Гавейн посмотрел на Камаэля:

— Повлияет ли отсечение кусочка на стабильность его свойств?

— Вы сперва жахнули по нему гранатомётами, а теперь меня об этом спрашиваете?

— …Тогда отрезаем кусочек.

Кристалл оказался не слишком твёрд, и лаборант быстро отделил нужную часть. Как только крохотный образец поднесли к Николасу-Яйцу, тот на глазах изумлённого Гавейна сперва осторожно коснулся его своим круглым телом, а затем всосал образец прямо в себя и мгновенно поглотил.

Не только Гавейн, но и Камаэль опешили:

— Ты его… съел?!

— Всего лишь проанализировал состав, хотя это, конечно, можно назвать и «съел», — загудело внутри Николаса-Яйца. — Когда-то, пока меня самого изучали, я, пытаясь понять окружающую среду, пробовал почти всё вещество вокруг, до какого мог дотянуться, и как-то раз случайно попробовал хрустальные крошки от божественных ошибок. Так что я могу различить самые тонкие отличия в их составе…

Уроженец железных сфер говорил об этом как о чём-то само собой разумеющемся. Гавейн лишь подивился про себя: воистину, мир полон чудес, и это, пожалуй, самая брутальная «проба», о какой он слышал за обе свои жизни…

И только он начал беспокоиться, не заболит ли у Николаса-Яйца живот от привычки тащить в рот что попало, как тот наконец заговорил:

— Похоже… это и впрямь производное божественной ошибки. Во всяком случае, состав полностью совпадает.

Значит, кристалл, оставшийся от Фрэна Белла, и впрямь был наростом божественной ошибки. Этот луаньский епископ действительно пробудил в себе наследственный фактор божественной ошибки?!

Хотя Гавейн и сам склонялся к такому выводу, получив неопровержимое доказательство, он всё же удивился. Однако быстро овладел собой и посмотрел на Камаэля:

— Может ли гондорский потомок со стабилизированным наследственным фактором при подходящих условиях превратиться в неуправляемую божественную ошибку?

Лица Камаэля не было видно, но сам он уже стал тревожно-жёлтым, и голос его приобрёл предельную строгость:

— Теоретически — нет! Мы действительно путём редактирования наследственного фактора слили воедино божественные клетки Гигантского Оленя Амоена и человеческие клетки. Однако распад божественной ошибки, по сути, не был простым нарушением наследственного фактора. Причина была в выпадении и выходе из-под контроля божественности. Хрустальные наросты, растущие из плоти, — это, по сути, кристаллизовавшаяся «божественная» сила, которую неспособен контролировать человек. А сама божественность попадала в организм из-за того, что на тогдашнем уровне технологии мы не могли до конца отфильтровать её при сращивании наследственного фактора, и она загрязняла подопытных. Позже мы улучшили технологию фильтрации, начисто убрали ту божественную силу, которая неподвластна человеку, и создали стабильный инъекционный раствор — лишь это обеспечило выживаемость привитых. Иными словами, у всех выживших людских потомков наследственный фактор, привитый их предкам, заведомо «чист». А раз в их телах не дремлет латентная божественность, смертная плоть сама по себе никоим образом не может породить никакой божественной силы…

Объяснения Камаэля пестрели терминами, слишком мудрёными для людей этой эпохи, но Гавейн легко уловил суть. Причина телесного коллапса и роста кристаллов у божественных ошибок крылась в неподконтрольной божественности. А у выживших гондорских потомков, не подвергшихся коллапсу, никакого «загрязнения божественностью» не было. И смертный организм, даже с наследственным фактором Гигантского Оленя Амоена, сам по себе такое загрязнение произвести не способен.

Тогда почему же Фрэн Белл явил все признаки «загрязнения»? Кто загрязнил его? Или, точнее, откуда пришла загрязнившая его «божественность»?!

Едва Гавейн представил все возможные варианты, лицо его помрачнело.

— Нам уже никогда не узнать, что именно произошло в молельне Луаньского собора, когда Белые рыцари ворвались в церковный квартал. Но одно несомненно: за это время Фрэн Белл подвергся загрязнению божественностью неясного происхождения, его фактор божественной ошибки активировался, а сам он превратился в чудовище из распадающейся плоти и хрусталя, — строго заключил Камаэль. — Принимая во внимание, что он был фанатичным приверженцем Владыки Святого Света, и учитывая, чем он мог заниматься в молельне… ответ, быть может, один…

— Владыка Святого Света бросил взгляд на Южный Предел… — подхватил Гавейн. — И этот взгляд напрямую превратил Фрэна Белла в чудовище.

— …Мамочки, — выдал Николас-Яйцо.

Однако, несмотря на эту ужасающую догадку, Гавейн всё ещё недоумевал:

— Но если Владыка Святого Света и впрямь на краткий миг сошёл в Луань… Как же Он допустил, чтобы собор взяли приступом? И почему силы, с которыми Он сошёл, не хватило даже против горстки только что обученных Белых рыцарей? Пусть с ними были Райт и Эмбер, но разве их общих сил достаточно, чтобы противостоять божеству?

Камаэль, тысячу лет изучавший силы божеств, погрузился в раздумья. Наконец он изложил свою гипотезу:

— Судя по тому, как мы в прошлом собирали и анализировали закономерности божеств… божества, похоже, — это сущности с чрезвычайно жёсткой логикой и строжайшей подчинённостью правилам.

— То есть?

— Мощь божеств безмерно превосходит смертных, однако они редко прямо помогают или вредят кому-то из них лично. Они лишь строжайше следуют некоему порядку: ниспосылают силу через молитвенные обряды, благословения и откровения либо дают крайне туманные повеления, оставляя смертным гадать. Если какой-то смертный прямо нарушит предписанный ритуал, последует божественная кара. Но, с другой стороны, последователи враждебных божеств или безбожники, пусть вовсе не живут по заповедям, — кары не несут… Возможно, это значит, что божествам чрезвычайно трудно прямо вмешиваться в наш мир. Даже столь могущественные, как они, вынуждены действовать, подчиняясь строжайшим правилам…

Слушая Камаэля, Гавейн невольно задумался:

— Звучит почти как некая автоматическая логическая машина…

— Честно сказать, в Эпоху Искры некоторые учёные-богословы тоже выдвигали такую гипотезу, — оттенок Камаэля снова стал спокойным, мудрым голубым; он, припоминая прошлое, отозвался на мысль Гавейна. — Более того, самые радикальные из них считали, что божества в своей основе — это некая автоматическая система неизвестного происхождения. Они, как ответные модули, работают сами собой, распоряжаются гигантскими массами божественной энергии и распределяют её по запросам смертных… Вроде тех комплексов искусственного разума, что управляли энергоцентрами Глубинной Синевы.

Гавейн никак не ожидал, что в этом мире найдутся учёные, способные выдвинуть столь смелые предположения. Конечно, помня о высотах гондорской цивилизации, вообразить такие крайние исследования было нетрудно. Но ему было искренне любопытно, чем кончили эти люди, дерзнувшие изучать природу божеств в мире, где божества реальны. Тем более что, судя по тону Камаэля, они не входили в проект «План Дерзания»:

— Мысль у них была занятная. И далеко ли продвинулись их исследования?

— На другой год им урезали финансирование, и они ушли торговать морским продуктом… — вздохнул Камаэль. — А я-то думал, их привлекут к «Плану Дерзания»…

Гавейн: «??!»

К счастью, Камаэль не слишком углубился в воспоминания и быстро вернулся к делу:

— Подобные радикальные исследования в нынешнюю эпоху немыслимы. Но в Эпоху Искры гондорцы были горды и бесстрашны. Чрезвычайно развитая магическая техника и изобилие средств давали учёным возможность творить столь еретические вещи. Не будь такой почвы, и «План Дерзания» никогда бы не возник. Но именно потому, что я участвовал в «Плане Дерзания», я могу утверждать: божества — это не просто «автоматические ответные модули».

Немного подумав, Гавейн понял, что́ имел в виду Камаэль:

— Потому что ты воочию видел Гигантского Оленя Амоена?

— Именно. Гигантский Олень Амоен — реально существовавшее божество из плоти и крови. Пусть он и пал, но анализ его останков показал, что он обладал разумом, мог мыслить и действовать самостоятельно. Поэтому мы склонны считать, что божества — это существа высочайшего ума, которые при этом действуют, строжайше соблюдая некие «правила»… Быть может, неукоснительное следование правилам и есть их «расовая черта».

Гавейн молча выслушал Камаэля, глубоко втянул воздух и перевёл взгляд на лежащий на лабораторном столе «кристалл божественной ошибки».

— Иными словами, — нарушил он наконец молчание, — в своде правил, который неукоснительно блюдёт Владыка Святого Света, даже штурм собора простолюдинами не считается подлинным «святотатством»?

— Нам остаётся лишь так предполагать.

Похоже, дальше продвинуться не удастся.

Гавейн отчаянно хотел понять природу божеств, законы их действий и наложенные на них ограничения. Но факт оставался фактом: у него не было достаточно путей, чтобы по-настоящему проникнуть в эти тайны.

Единственное, что теперь можно было утверждать, — это то, что Владыка Святого Света, вероятно, на краткий миг «коснулся» Фрэна Белла, «коснулся» Луаньского собора, однако в конечном счёте Он не обратил внимания на то, что творилось на этой земле.

— Исследования в этом направлении придётся пока отложить, — выдохнул Гавейн. — Я прикажу в Луаньском соборе тщательно искать следы и обращать внимание на всякое проявление «воли божества».

(Конец главы)