Глава 482 — Сначала — газеты

Священники Луана не ведали, что творится за стенами осады. По правде сказать, не будь даже осады, они не заметили бы просачивания и подрыва, что начинались с самых низов. После публичного аутодафе на площади Луан на время затих. Священники собора сочли, что сожжение агиток решило дело и, по крайней мере, вовремя остановило дальнейший подрыв сесильцев. На деле же под личиной затишья зрела куда более бурная сила — зрела в каждом углу осаждённого города.

По городу поползли невесть откуда взявшиеся слухи. По ночам люди тайком сходились в домах и перешёптывались об урезаемых пайках и наглухо запертых вратах церковного квартала. Говорили, будто целые телеги продовольствия увозят за церковные стены; будто в подземельях Луанского собора таятся припасы, которых всему городу хватило бы на год. Ещё более тревожные вести гласили, что городские клирики уже готовятся к бегству. Всевозможные толки распустились в одночасье по всему внешнему городу.

А новые листовки и брошюры в этом бурлящем подполье продолжали проникать в город тайными путями.

Сожжение и казнь на площади и впрямь оказали устрашающее действие. Множество простолюдинов, напуганных, при появлении новых листовок тотчас понесло их сдавать. Но другая часть людей оставляла эти бумаги у себя. Во второй волне листовок не только обличалась Церковь Святого Света, но и рисовалась иная, достойная жизнь: более просвещённая вера, более сытое существование и — Святой Свет, принадлежащий каждому. Для людей, которые уже долго терпели гнёт осады, это обладало неизъяснимой притягательной силой.

И потому, одновременно с тем, как множество листовок сдавали добровольно, другая их часть уходила в ещё более потаённое хождение. Они расходились по глухим проулкам, по тёмным ночам, меж голодных и испуганных людей. Расходились труднее, но оставляли в душах куда более глубокий след. И в этом ходе Луан неприметно раскалывался.

Священники в соборе, верно, никогда не смогут понять, отчего эти бумаги обладают для простолюдинов такой властью. Но агенты Разведуправа, ведшие в городе разрушительную работу, понимали это до конца. До возвышения Сесила ни одна группа одарённых и ни одно дворянское сословие в этом мире не разговаривали с народом как «человек с человеком». Пусть этот разговор был всего лишь несколькими строками на бумаге, простым приветствием, ободрением, обещанием, — тепло, которое они несли в этот ледяной век, было бесценно.

Простолюдины Луана почитались лучшими среди простонародья: были богаче, приличнее и грамотнее прочих. Но и они оставались лишь простолюдинами. В этом мире, где каждый стоял на своей ступени, они и в Луане были самым низким слоем. В сытые и мирные дни им, может, и жилось чуть привольнее, чем в других местах, но едва настала суровая година — их жизнь покатилась под откос. И эта огромная пропасть лишь раздувала в них глухое недовольство и углубляла трещину между ними и городским клиром.

Конечно, собор не мог вечно оставаться в неведении. Церковные окраины были тысячью нитей связаны с внешним городом. С новыми находками и сдачей листовок высшие священники наконец встревожились. Их поразило, сколько этих бумаг и как быстро они пополняются, и пошли повальные обыски и допросы. Тогда же луанский епископ Фрэн Белл нарочно собрал всех жителей на площади и произнёс проповедь. Он сказал, что все нынешние беды Луана — от сесильской осады, что истинные виновники — сесильцы, и призвал всех блюсти благочестие к Владыке Святого Света, верность Церкви и с величайшей стойкостью переносить трудности.

Проповедь вышла довольно удачной, и Фрэн Белл отчасти вернул доверие части простолюдинов. Но сразу по её окончании несколько десятков горожан, заподозренных в тайных толках о Церкви и обсуждении листовок, подвергли публичному бичеванию. И под свист плетей в сердцах ещё большего числа людей копилась лишь ненависть и озлобление против Луанского собора.

Осадили город, может, и сесильцы, но плетьми машут и хлеб отнимают — монахи. Большинству же простых людей дела не было до тонкостей этого противоборства. Их заботила лишь собственная жизнь.

А всё новые и новые зримые свидетельства тем временем уходили за стены Луана — в метрополию, в печатные фабрики четырёх новых промышленных городов Южного Предела — и там обращались в десятки тысяч газет, расходившихся по всему краю.

С введением промышленных печатных машин тираж и частота «Сесильского еженедельника» резко возросли. Теперь он не только расходился по всему герцогству, но и выходил не раз в неделю, а дважды, а порой добавлялся ещё особый выпуск.

У газеты, чей охват ширился день ото дня, становилось всё больше читателей. Купцы по ней вынюхивали барыши, учёные умножали знания. Грамотные простолюдины узнавали о переменах хлебных цен и указов, а неграмотные — сходились вокруг грамотеев и слушали, что читают из газеты, ибо вести эти касались их крова и хлеба.

Живший в Каролле Бенни был с газетой накоротке. Каждый первый и шестой день недели он чуть свет приходил туда, где продавали газеты, и раньше всех получал свежий выпуск, и брал сразу много-много.

Потому что он был газетчиком.

Это новое «занятие» и занятием-то пока не назвали бы. Чтобы газеты скорее расходились и меньше лежали на почте, чиновники ратуши набирали ребят из новых общих школ — из бедных семей, но с хорошими отметками. В свободные от уроков понедельники и субботы они работали первую половину дня, и заработок, пусть и невеликий, был для них и для их семей весомым подспорьем. Бенни же, перенявший от отца начала грамоты, в школе шёл хорошо и получил эту драгоценную работу.

Ранним утром, когда первые лучи ещё робели у окоёма, а новехонькие магические фонари вдоль улиц ещё не гасли, Бенни уже стоял у дверей газетного ведомства. За ним выстроилось полтора десятка человек, и половина — такие же подростки, как он сам.

Он здоровался с приятелями, болтал о городских новостях и обсуждал школьных наставников. Время текло незаметно, и Бенни наслаждался этим лёгким, приятным чувством. Словами он не сумел бы выразить, но знал: приход сесильцев переменил в этом городе всё. Многие взрослые хмурились, но сам Бенни считал, что жить стало куда лучше.

Когда первый луч оторвался от земли, на соседней улице забили новые механические часы, и с первым ударом вдоль всей дороги разом погасли кристаллические фонари, а двери газетного ведомства распахнулись.

Вскоре Бенни уже получил пачку газет для разноски и продажи. Он принёс две большие сумки: в одной — подписные листы, в другой — для розницы.

Состоятельные люди — купцы и учёные — желали видеть свежий выпуск первыми и доплачивали несколько медяков за «доставку на месяц», чтобы газету приносили прямо к дому. Говорили, что в больших южных городах этим занимаются особые почтальоны, но в Каролле почтальонов пока не хватало, и разноску газет тоже взвалили на ребят.

Бенни, с тяжёлой сумкой на плече, быстро обошёл свой квартал, а затем нашёл тихий закуток и сам вытащил газету, углубившись в чтение.

Это, конечно, почиталось за леность, но в безлюдном углу никто не стал бы его корить.

Бенни не боялся, что из-за чтения не распродаст дневную норму: охотников до газет становилось всё больше, и их вечно не хватало.

По крайней мере, пока.

Бенни читал внимательно: сперва новости на первой странице, затем — недавно заинтересовавший его новый раздел.

Назывался он «Вера и Церковь».

Он появился лишь недавно, в особом выпуске три номера назад.

Поначалу в нём не было ничего особенного: классические притчи и доходчивые иносказания, заметки о церковных обрядах и обиходные знания о богах. Что бы там ни писали, Бенни всё было любопытно — он читал как занятные сказки.

Но в этот раз всё выглядело иначе. Вместо коротеньких рассказов и притч на целую полосу раскинулась статья, и над ней бросался в глаза большой заголовок:

«Как устроена северная Церковь Святого Света. Откуда у клириков богатства?»

Бенни заинтересовался, но только хотел читать дальше, как рядом разразились проклятия.

— Чтоб им пусто! — проскрипел кто-то.

Бенни вздрогнул и обернулся. Это был старина Том с их же квартала. Пожилой кожевник сжимал в руке газету и, страшно злой, сплюнул:

— Не верю!

Бенни втянул голову в плечи. Он побаивался старика. Старый Том был приверженцем Святого Света — истовым и закоснелым. Говорили, после смерти жены он отдал Церкви пол-состояния, а сам жил в строгости и одиночестве. Как кожевник Том был безупречен, но как упрямый и угрюмый старик — почти невыносим.

Ребята его боялись.

А старик всё бормотал проклятия. Газета явно пришлась ему сильно не по душе, но он, бранясь, не мог оторваться от строк и ругался почти после каждой фразы.

Чем дольше Бенни смотрел, тем страшнее ему становилось. Решив, что старик, верно, тронулся умом, он потихоньку попятился, собираясь незаметно улизнуть. Но не успел — угрюмый кожевник окликнул его:

— Парень! Вот скажи: брешут ведь в газете-то?!

Бенни опять вжал голову и, набравшись духу, поднял глаза, готовясь брякнуть что попало и бежать. Но, подняв взгляд, замер в изумлении.

Сварливый, нелюдимый старый вдовец таращился красными, страшно воспалёнными глазами, и на его вечно ледяном лице проступала такая му́ка, что лицо кривилось, как от боли.

— Всё брешут! Это точно брешут! — старый Том сжимал газету, и она почти превратилась в ком, но голос его дрожал. — Мне же сказано было… сказано было… звякнет золотой — и моё имя уже в Божьем граде, и Марта меня там ждёт…

Бенни заморгал. Он не понимал, о чём говорит старый кожевник, но невольно скользнул взглядом по своей газете. Там под заголовком «Богословский обозреватель» за подписью «Белый рыцарь» чёрным по белому значилось:

«…Они (пастыри) ловко выманивают у верующих деньги пустыми и непроверяемыми посулами. Самые ходовые приёмы таковы… “звякнет золотой — и тебе готово место в Божьем граде” или “душа только что почившего родственника возносится в Божий град”, однако всё это не имеет касательства к заповеди Святого Света…

В изначальном каноне Святого Света о спасении души сказано ясно и прямо, но клирики никогда не дают простым людям увидеть эти строки и не растолковывают их подробно…»

Старый Том, кажется, немного совладал с собой. Глаза его всё ещё горели, но проклятия смолкли. Он ещё раз быстро пробежал газету.

— Тьфу! — сплюнул он в сторону и, колеблясь, будто хотел швырнуть газету прочь, но в итоге сунул её за пазуху и, ссутулившись, побрёл прочь.

Бенни растерянно смотрел ему вслед и вдруг заметил, что вокруг всё больше людей с газетами в руках.

Люди сбивались в кучки, обсуждая прочитанное. Кто-то хмурился, кто-то гневался, а кто-то стоял в полном недоумении.

Никто не выказывал столь бурного чувства, как старый Том, но все, без сомнения, жадно ловили газетные строки. Да и те, у кого газеты не было, тянулись к соседям с расспросами.

Бенни подумал — и вдруг понял, что делать.

Он высоко вскинул свою газету и завопил во всю глотку:

— Газета! Газета! Свежий «Сесильский еженедельник»! Читайте! Тёмные дела Церкви! Новости из первых рук!

(Конец главы)