Глава 478 — Осада
Долгая осада — самый сильный удар по боевому духу и сплочённости, и для кого угодно — даже для священников Церкви, чья вера и стойкость прежде не вызывали сомнений.
Пока положение было устойчивым и не возникало серьёзного расхождения в выгодах, внутри Церкви ещё сохранялось равновесие и подобие единства. Пусть великий собор раздирали фракции, пусть между разными слоями священства и клира роились крупные и мелкие столкновения интересов, все худо-бедно хранили видимость солидарности ради церковного братства. Проще говоря, все оказывали честь Святому Свету и старались не выносить распри на люди, чтобы не повредить общему благу Церкви.
Но когда Церковь лишилась выгод и даже сама сделалась источником угрозы, наружная оболочка единства начала трескаться изнутри.
Далеко не все приветствовали приказы, шедшие с равнин Святого Духа. Прежний южный епископ Лемонт, пусть и обладал в соборе Святого Луана наивысшей властью, не мог слить всех служителей Святого Света в монолит. Будучи окраинной епархией королевства, южная Церковь с самого начала таила множество семян внутреннего раздора.
Местные пастыри всегда глухо роптали против указаний из равнин Святого Духа. Нововозвышенные молодые священники, поднятые ради расширения влияния епархии в последние два года, то и дело тёрлись со старой гвардией собора. Низшие клирики желали обрести больше самостоятельности на этой далёкой от сердца Церкви земле, а высшее духовенство денно и нощно опасалось, что «дикие, грубые, лишённые цивилизованного воспитания» деревенские проповедники примутся толковать Писание вкривь и вкось. А посреди всего этого оставались ещё священники с не до конца уснувшей совестью, которых мутило от всё более гнусных деяний Церкви последних лет…
В таком противоречивом положении прежний южный епископ Лемонт и повёл почти все высшие силы епархии на войну против дома Сесил, — в этом был и жест отчаяния.
Одержи он победу над самым древним родом этого края и стяжай высшее влияние среди коалиции из сорока с лишним господ, он, без сомнения, колоссально упрочил бы свою власть в епархии, и большая часть подспудных течений в Луанском соборе утихла бы сама собой. Если бы только обитатели Сесила не были сборищем полубожественных монстров, его успех был бы весьма вероятен.
Но, увы, он потерпел крах.
И этот крах поставил всю южную Церковь во вражду к Сесильскому герцогству, навлекши на веру Святого Света в этом краю опасность насильственного искоренения.
Священники, которые изначально не одобряли рискованной затеи епископа Лемонта, естественно, вскипели возмущением. А поскольку сам Лемонт был выходцем с равнин Святого Духа, заколебались и местные пастыри. Дальше — хуже: положение в Луане делалось всё отчаяннее, призрак голода пополз по городу, порядок во внешнем городе рушился день ото дня, и среди низшего клира тоже скапливалась гигантская горечь. Они не могли, как высшие священники, перевезти семьи во внутренний город, да и сами жили в «малом церковном районе», примыкавшем к внешней стене. Хаос окраин неизбежно задевал их самих, и с каждым днём всё сильнее…
Попавшие в город листовки, словно поднесённая к труту искра, многократно ускорили все эти губительные перемены.
Почти каждый понимал, что это «козни Сесила», — но что с того? Разве написанное в листовках было неправдой?
Верхушка держит в руках право толкования Писания. Среднее священство купается в золоте от искупительных даров. Архиепископы на тучных равнинах Святого Духа заплывают жиром, но помыкают бедствующим югом. А теперь грянул гром — епископ погиб, тьма церковных рыцарей полегла, и разъярённые сесильцы обложили всю Церковь. Последствия же расхлёбывать всем без разбора. Кто тут не вскипит?
Епископ Фрэн Белл с помрачневшим лицом смял листки и сжёг их в ладони Святым Светом, а в мозгу его уже лихорадочно крутились расчёты.
Пусть язык сесильских агиток был груб, убийственно было то, что почти всё изложенное в них — правда.
Всякий, кто сколько-то тесно соприкасался с Церковью и был хотя бы краем затронут кругом священников, сразу видел, что написанное — истинно.
Листки расходились тайно, и за четыре дня они, верно, ещё не облетели весь город… Значит, нужно было во что бы то ни стало задушить их распространение немедля.
Он взглянул на стоящего перед ним священника:
— Тотчас извести Дозорный монашеский полк. Изъять все брошюры, что ходят меж церквями. Кроме того, пусть беглые рыцари и церковные рыцари вместе выйдут во внешний город и обыщут каждый дом. Всякий, у кого найдут эти книжонки, под любым предлогом обязан немедля их сдать. Отказывающихся — судить как еретиков.
— Слушаюсь.
— И ещё, — добавил Фрэн Белл. — Тем, кто сдаст добровольно или донесёт на укрывателей, выдать в награду съестной паёк.
Церковные рыцари Луанского собора и примкнувшие к ним беглые рыцари немедля развили бурную деятельность.
Ворота давно запертого церковного квартала распахнулись, и оттуда хлынули тяжеловооружённые всадники. Они принялись вламываться в дома, обыскивая «еретические вещдоки». Окружённые рыцарской стражей священники вышли на улицы и, усилив голос божественными чарами, выкрикивали предостережения всем простолюдинам, укрывавшим агитки. И в этом процессе внешний город мгновенно погрузился в ещё горший хаос.
«Бывалые» рыцари, врываясь в жилища и обшаривая их, не могли не тронуть чужого добра.
Сумятица поднялась не только во внешнем городе — во внутреннем церковном квартале воздух тоже мгновенно сгустился.
Безмолвные иноки в чёрных рясах с вытатуированными на черепах знаками входили в малые церкви и принимались допрашивать всех монахов и младших священников. Из углов храмов, из-за пазух у служителей извлекались кипы агитационных брошюр. Уличённых немедля карали: сперва общее заточение, затем бичевание и мучительное вразумление божественными чарами.
Церковных одарённых нельзя наказывать на глазах простолюдинов. Чтобы не уронить церковного достоинства, всех наказанных служителей после истязания продолжали держать в карцере, пока они полностью не принесут покаяния.
За один только день по разным частям города собрали тысячи агитационных листков — то были и брошюры, и простые листовки. Увидав их груду, епископ Фрэн Белл остолбенел: он и помыслить не мог, что их окажется столько.
Качество печати было великолепным: буквы чётки, строки ровны, — ни следа убогой восковой лепнины. Он не мог взять в толк, как сесильцам удалось добиться такого изящества — и как они сумели напечатать столько.
Но, как бы там ни было, всё это надлежало уничтожить немедля.
Все конфискованные агитки свезли в одно место и поволокли на большую площадь за пределами церковного квартала — для публичного сожжения. Глашатаи в цветных плащах трижды обежали город, выгоняя простолюдинов из домов и сгоняя их на площадь — глазеть на огонь.
Площадь запрудила толпа в несколько тысяч — людей с тупыми лицами и землистыми, измождёнными голодом телами. Из-за скудости пайка обитатели внешнего города уже почти месяц жили впроголодь, и непрестанный голод грыз каждого изнутри. Никому из них вовсе не хотелось идти на площадь. Дома, в постели, можно было бы хоть немного сберечь силы. А тут, в толпе… все будут лишь сильнее голодать.
Но мечам рыцарей и заклятиям священников не перечили, и людям волей-неволей пришлось прийти.
В середине площади уже громоздился деревянный помост. Дюжие солдаты вязанками тащили конфискованные листки и швыряли на доски. К помосту вышел рослый мужчина в облачении священника и обвёл всю площадь суровым взглядом. Святой Свет клубился у него за плечами, исподволь разливая вокруг гнетущую волну одарённого.
Простолюдины на площади в страхе замерли, и над толпой разлилась немая, замогильная тишина.
Дюжий священник с удовлетворением и презрением оглядел представшее зрелище и высоко воздел посох:
— Заблудшие и безмозглые! Без водительства Господня вы и не ведаете, что катитесь в пропасть, к лютой гибели!
— Сесильцы прельщены дьяволом, и дьявольское искушение они занесли в наш город!
— Смотрите на сии кощунственные писания — их нашли у вас на задворках, у ваших соседей, в ваших собственных спальнях! Глаза ваши слепы, умы скудны, и вы не в силах осознать: эти листки — не что иное, как договоры, заключённые сесильцами с дьяволом.
— Они прислали эти договоры в наш город, чтобы погубить вас! Вы были под покровом Святого Света, но эти дьявольские грамоты вас осквернили, и Святой Свет от вас отступился.
— Лишь пламень способен очистить эти кощунственные писания. Вы сами сдали их, вы пришли сюда смотреть на обряд очищения — стало быть, вы ещё не погибли. А самые неисправимые среди вас примут очищение вместе с этими дьявольскими договорами!
Ещё несколько здоровенных солдат выволокли на помост связанного человека. По толпе пробежала лёгкая рябь, но гораздо больше людей лишь тупо взирали, почти не шевелясь.
Дюжий священник обвёл взглядом оцепенелую толпу и посмотрел на связанного. То был оборванец, до полусмерти избитый, и за распухшим, синим лицом едва угадывались прежние черты.
Это был просто бродяга, схваченный близ ворот за то, что дерзко налетел на солдат; при обыске у него нашли агитационные листки.
Такие бродяги были тем хороши, что их никто не знал и никто за них не вступится.
— Этот человек укрывал у себя множество дьявольских писаний и отказывался их выдать! — священник вскинул посох, указывая на полубесчувственного, одурманенного побоями бродягу. — Он ещё и повсюду болтал о том, что в этих листках, смущая ближних, и подбивал людей хулить Господа и Церковь!
В толпе опять пронеслось волнение. Казалось, кое-кто впрямь устрашился слов священника. А связанный вдруг забился, из последних сил вытягивая шею и словно бы силясь что-то выкрикнуть. Но стоящий рядом солдат тотчас всадил кулак ему в живот, и от дикой боли обессиленный бродяга снова впал в полубеспамятство.
Священник, досадуя на неожиданную помеху, взмахнул посохом:
— Ввергнуть богохульника в груду дьявольских грамот!
Солдаты волоком подтащили связанного к середине помоста и швырнули прямо в «гору» из листков. Монах в чёрной рясе выступил вперёд и вылил на бумаги и на человека горючее масло.
В толпе зашелестел шёпот. Кто-то испуганно пятился, кто-то тихо молился, а на иных лицах, наоборот, проступало искажённое, хищное оживление, и они, вытянув шеи, глазели на помост.
Вдруг кто-то услышал у себя за спиной приглушённое бормотание:
— Да это же старина Сэм… А Сэм ведь неграмотный!
Услышавший обернулся, ища говорившего, желая разузнать побольше, но увидел лишь удалявшуюся спину.
Рядом заинтересовались, тихо спрашивая:
— Что там?
— Тот, кого сейчас сожгут, — его, говорят, зовут Сэм, и он не знает грамоты.
Несколько человек в простой дерюге протискивались в толпе, и там, где они проходили, исподволь растекался приглушённый говор:
— На помосте-то, сказывают, Сэм, а он неграмотный!
Ропот нарастал, шёпот превращался в гул, и хоть он был ещё негромок, стоящий на помосте священник наконец заметил необычное волнение. В нём всколыхнулось смутное зловещее чувство, и, повинуясь безотчётной тревоге, он резко оборвал заготовленное поучение и вскинул руку, призывая шар Святого Света.
— Противящийся воле Господней да примет очищение!
Жгучий Святой Свет воспламенил масло. Вспыхнули брошюры и листки, изобличавшие тёмное нутро Церкви Святого Света. Вспыхнул неграмотный Сэм.
Связанный забился в огне, испуская страшный, нечеловеческий вопль. Толпа на площади как один человек шарахнулась назад, и отовсюду понеслась взбудораженная речь. Один человек с дерюжным мешком на плече, с виду крестьянин, стоял ближе всех к костру. Сцена казни, казалось, до того его ужаснула, что он остолбенел, и лишь когда всё кругом подалось назад, он тоже попятился, чуть пошатываясь.
Стоявший на помосте священник мрачнел лицом. Смрад горелого мяса и волнение тупой черни внизу раздражали его и без того дурное настроение. И тут откуда-то из-под помоста потянуло совсем слабой, едва уловимой волной магии.
Священник тотчас впился взглядом в ту сторону, но не увидел ничего, кроме кучки перепуганных, жалких простолюдинов, что торопливо пятились прочь.
Верно, показалось.
Священник раздражённо отмахнулся и в окружении служек и рыцарей-телохранителей сошёл с помоста прочь.
(Конец главы)