Глава 63 — Со стадом

Наутро лощина кишела дворфами. Рудокопы менялись сменами, а значит, часть была свободна, но Йорвиг отправил всех рудокопов и инженеров, что были на смене, работать на башне под началом одного из доверенных дворфов бригады Шайнбута. Шайнбут поднялся рано, чтобы убедиться, что у них есть чёткие указания. Йорвиг тоже был в лощине ещё до рассвета.

— Что мне делать с такой оравой? — спросил Шайнбут. — Они же будут только мешать друг другу.

— Пусть колют камень на кровельные плиты, — сказал Йорвиг. — К вечеру закончат, и у тебя будет достаточно, чтобы покрыть крышу башни.

Шайнбут прищурился.

— Думаешь, они не поймут, что ты этим хочешь что-то доказать?

— Это как раз и поможет им понять, — сказал Йорвиг, улыбаясь.

И вот в то утро вокруг башни собралось чуть больше сотни дворфов, многие с более лёгким трудом, чем привыкли, наблюдая за странным сборищем в лощине. Йорвиг, каждый из остальных владельцев, Трашбёрд и Болтринг стояли лицом к лицу с Круклегом и несколькими другими пастухами. Пастухи уже успели многое подготовить. Перед входом в овчарню возвели загон из ошкуренных жердей, сужавшийся в длинный двустворчатый жёлоб-прогон. У жён и gilna пастухов в лощине горели костры, а на них в котлах грелась вода.

Пастухи выгнали стадо из овчарни в загон, направляя его вниз по прогону, пока тот не наполнился. Затем один из пастухов проскользнул между жердями и закрыл заднюю створку прогона, заперев овец в узком проходе. Владельцы смотрели, как звери жмутся друг к другу и блеют, козы вперемешку с овцами.

— Мы уже приготовили пойло, — сказал Круклег.

— Что за пойло? — спросил Йорвиг.

— Против глистов. Травяная жижа, в основном чеснок.

— Что вы с ним делаете?

— А зачем нам вообще заботиться о глистах? — спросил одновременно Слэджфист.

— Чеснок помогает убить глистов в их кишках, — сказал Круклег.

— Погоди, у них в кишках глисты? — спросил Слэджфист.

Йорвиг был удивлён не меньше.

— Аи, они подхватывают их на выпасе. Чем теснее их держат вместе, тем больше они цепляют. Мы держали их здесь в загоне почти всю зиму.

— Глисты им вредят? — спросила Оникс.

— От них они худеют, — сказал Круклег. — Если совсем плохо, то гибнут. Вот, смотрите. — Он проскользнул между жердями, пока стадо жалось прочь, и ловко подцепил ногу одной из маток своим посохом-крюком. Матка попыталась вырваться, но он удержал её, схватил за шерсть и опрокинул на круп. Едва оказавшись в таком положении, она перестала сопротивляться и выглядела скорее озадаченной, чем расстроенной. Круклег оттянул ей нижнее веко.

— Видите? — спросил он. — Здесь слишком бледно. Должно быть славного, красного цвета.

— Вижу, — сказал Йорвиг. Это был совершенно иной мир.

— А что делают жёны? — спросила Оникс.

Круклег перевернул овцу обратно, и та поспешно убежала.

— Готовятся кипятить шерсть.

— Чтобы очистить её?

— Чтобы собрать ланолин.

Ланолин дворфы очень любили. Это был жирный воск, что смягчал и успокаивал потрескавшиеся руки и кожу. Йорвиг взглянул на собственные руки. В последнее время они смягчились, просто оттого, что он не мог уделять тяжёлому труду столько времени, сколько привык.

— Я хочу пойти к жёнам, — тихо сказала ему Оникс.

— Боишься? — спросил Йорвиг.

— С ними приятнее.

— Останься хотя бы, пока мы не пришлём им шерсть.

Работа началась, и пастухи разделили помощников как могли, но быстро стало ясно, что дело это не так просто, как выглядело со стороны. Фарсток опрокинул овцу на круп и начал показывать стрижку, используя лишь два заточенных лезвия, соединённых полу-петлёй пружинистой стали. Он показал, как держать шкуру овцы натянутой, предостерёг от попыток резать по неровно натянутой коже, чтобы не поранить животное, и как следить за сосками маток.

— Мы займёмся баранами, — добавил Круклег. Их было немного, и они были впечатляющими экземплярами. — Кто из вас первый?

Он протянул ножницы. Йорвигу пришлось подавить улыбку. Теперь, увидев это своими глазами, он почувствовал себя ещё менее уверенным, но знал, что должен подать пример, и потому нырнул между жердями. Ему доводилось иметь дело с забитыми животными, но обращение с живым скотом вызывало у него странную нерешительность. Впрочем, деваться было некуда. В течение дня все они не по разу пробовали свои силы в стрижке под бдительным присмотром пастухов, порезав овец больше раз, чем Йорвиг мог сосчитать, так что приходилось потом возвращаться и мазать раны снадобьем. Овцы бились и лягались, пока новички-дворфы не наловчились правильно усаживать их на круп, держать головы повёрнутыми и перекладывать с боку на бок. Йорвиг считал себя сильным не считая ноги. Но было что-то особенно изматывающее в том, чтобы так долго стоять согнувшись, а не выпрямившись, размахивая киркой или молотом. Вдобавок нога ныла. К счастью, пастухи и не рассчитывали, что они будут поспевать за ними по-настоящему.

Они не только стригли каждую овцу или козу, но и обрезали лишнее с раздвоенных копыт, а затем совали трубку им в рот, пока те не начинали давиться. Через трубку пастухи вливали чесночную жижу. Понемногу они пускали в прогон новых овец, а остриженных маток вместе с ягнятами выпускали в лощину щипать скудную траву, и те выглядели заметно меньше, чем прежде. Йорвиг заметил, как несколько маток бодаются друг с другом.

— Почему они так делают?

Фарсток обернулся.

— А, — сказал он. — Они не узнают друг друга без шерсти. Скоро разберутся.

Шерсть была чёрная, белая, бурая, смешанно-серая, и пятнистая тоже. Для каждой пастухи, похоже, знали свою терминологию и отмечали её качество.

— Вот это завиток, — сказал ему Круклег в полдень, пока они несли ещё больше шерсти к жёнам, приглядывавшим за дымящимися котлами. Круклег потянул за маленький завиток шерсти. — Чем туже завиток, тем тоньше шерсть. Самая тонкая на верхней части спины и на шее. В такую шерсть можно спеленать младенца. У этой матки такой тонкий завиток от барана моего прадеда. У старого Черноро́га была самая тонкая шерсть.

Йорвиг не был вполне уверен, был ли старый Черноро́г прадедом или бараном.

Настроение пастухов светлело по мере того, как шёл день, и они смеялись и пели песни. Они едва могли даже сосчитать овец без песни. Руки Йорвига были жирными и грязными от ланолина и земли, а на сапогах налип навоз. Смотрели ли на них дворфы, работавшие у башни, все эти часы, он не заметил, будучи поглощённый трудом. Он взглянул на Оникс. Она склонилась над огромным клоком шерсти, вычёсывая веточки и листья чем-то вроде доски с сотнями тонких проволочек, воткнутых в неё. Одна из жён пастухов склонилась над ней, показывая, что-то говоря и пропуская руки сквозь шерсть. Йорвиг не мог разобрать, довольна ли каждая из жён под вуалью, сердита или просто поглощена работой.

За тот день они одолели лишь половину стада. Пастухи заготовили свежий тростник, который навалили с обеих сторон изгороди загона, чтобы овцы могли есть, оставаясь рядом друг с другом. Пастухи собирались стоять на страже всю ночь над разделённым стадом, но делали это в весёлом расположении духа; костры, что горели, вываривая ланолин в подвешенных котлах, теперь грели травяной чай и тушёную весеннюю редиску, лук-порей и чеснок. Пение и музыка продолжались далеко за полночь.

На следующий день небо стало серее, новизна уже стёрлась, оставив лишь однообразный, тяжёлый труд. Йорвиг отправил Шайнбута и остальных rinlen'ов обратно, занимать kulhan делом. Он надеялся, что уже донёс свою мысль. Впрочем, Болтринга он оставил при себе, а Оникс снова явилась незваной, чтобы присоединиться к жёнам пастухов. Йорвиг заметил, что Болтринг начал понемногу разговаривать с одним-двумя пастухами, хотя он и Фарсток по-прежнему держались на расстоянии друг от друга. Круклег поглядывал на небо, опасаясь дождя, поскольку серая пелена сгущалась, но они налегли на работу и закончили с последней частью стада к вечеру, лишь незадолго до того, как тучи разразились дождём.

— Что теперь будут делать жёны? — спросил Йорвиг, пока дождь мочил ему плечи. Не похоже было, что они прошли даже небольшую часть всей шерсти.

— Эта работа продлится ещё месяцы, — сказал Круклег. — Но стада ухожены, а это важнее всего.

Йорвиг кивнул, наблюдая, как Оникс помогает жёнам перетаскивать шерсть в Нижнюю Штольню и нести всё ещё горячие котлы, подвешенные на шестах. Среди пастухов были и юные gilke и gilna, и они тоже помогали заносить драгоценную шерсть внутрь.

— Сколько у тебя своих? — спросил он, зная, что Круклег отец не только новой жены Шайнбута.

— Всего семеро, — сказал он. — И всего за тридцать пять лет брака. Мой отец говорил: «Дай жене твердыню, и она наполнит её младенцами».

— Разве не в этом смысл?

— Уверен, к этому прилагается ещё пара-тройка смыслов, — сказал Круклег с усмешкой.

Йорвиг уставился на него, начиная краснеть.

— Надеемся, скоро и вы узнаете, что такое дети, — сказал Круклег, а затем повернулся лицом к Йорвигу. Тон его изменился. — Благодарю тебя за сегодня, — добавил он.

Йорвиг понял, что тот имел в виду, но решил уклониться от прямого ответа.

— Не думаю, что мы вас ускорили. Без нас вы, может, закончили бы и раньше.

Круклег прищурился, но улыбнулся.

— Может быть, — сказал он. — Когда придёт следующий караван, если оплатишь диктовку письма, я передам весточку братьям и кузенам. Дай им больше, чем они получают на склонах, и они придут.

— Сколько это будет стоить?

— В золоте? Немного.

— Я бы подумал, что, владея своими стадами, вы могли бы заработать больше, чем жалованье kulhan.

— Могли бы, если бы нам позволяли самим назначать цены. Но цены назначает Совет. Разве мы вправду владеем ими, если не можем продать их за ту цену, что хотим сами?

— А как в Восточном Шпиле?

— Там пастухи должны платить Хардаю за право выпаса.

— А вы не могли бы отказаться от цен Совета?

— Тогда мы не сможем продавать в Глубокий Разрез.

— Тогда Глубокий Разрез будет голодать.

— Тогда Глубокий Разрез пошлёт Шакалов конфисковать стада.

Йорвиг уставился на Круклега, открыв рот. Пастух заметил его лицо.

— Если думаешь, что такого раньше не бывало, ты ошибаешься. Мы, пастухи, это знаем.

— Убивали ли они?

— Есть многое, что они могут сделать, чтобы сделать нашу жизнь невыносимой, не прибегая к убийству. Но я бы не стал полагаться, что Совет удержится и от этого, если до того дойдёт.

Йорвиг был не осведомлён об этом; он никогда прежде не обращал внимания на дела стад, пока не пришёл в дикие земли. Впрочем, это ответило на некоторые вопросы.

— Я заплачу за письмо. — Он взглянул на небо. — А теперь пойду прочь от этого дождя.

Йорвиг, прихрамывая, вошёл в их личную твердыню и побрёл к их собственной комнате, где хранился бочонок свежей воды с умывальными тазами. Открыв дверь, он застал Оникс уже внутри, при горящей масляной лампе. Платье её было спущено, и она оттирала руки. Лицо её раскраснелось от мытья. Йорвиг забыл, зачем пришёл, наблюдая за ней, и шагнул ближе, чтобы притянуть её к себе.

— Я всё ещё грязная, — сказала она. — Не трогай меня.

— Ты прекраснее трижды очищенного золота.

Она вздохнула.

— Ты бы и разницы не заметил. — Она бросила в него мокрую тряпку. — Ты и сам ещё грязнее меня.

Йорвиг умылся рядом с ней, и когда он снова притянул её к себе, она не стала возражать.

Справочник:

Штольня — горизонтальная горная выработка

Штрек — горизонтальный подземный проход

Ствол (шахты) — это главная вертикальная (реже наклонная) горная выработка, которая выходит на поверхность земли

Забой — главная рабочая зона шахты

Теснина — узкая и глубокая горная долина (ущелье или каньон) со сжатыми, почти отвесными склонами, дно которой обычно целиком занято руслом реки

Таль — в отличие от лебёдки, поднимает груз вертикально, когда лебёдка горизонтально

Рашпиль — напильник, но с очень крупными зубьями. В отличие от напильника снимает толстый слой материала

Закалочная ванна — это емкость со специальной охлаждающей жидкостью (водой, маслом, полимерами или солями)

Сыродутный горн — печь для плавки

Кучная печь — земляная печь для примитивного способа производства древесного угля

Крица — это ком рыхлого губчатого железа в смеси со шлаком и частицами угля

Отара — большое стадо овец, выделенное для совместного выпаса или стойлового содержания

Шпур — цилиндрическое углубление (отверстие) в твердом материале (горной породе, бетоне, кирпичной кладке) диаметром до 75 мм и глубиной до 5 метров