Глава 181 — Неожиданность

— На совете племенного союза я говорил: уничтожить! — голос Андреса сорвался на хрип, и оттого крик его стал ещё страшнее. — Полностью уничтожить этих наёмников! А вы не выполнили соглашения. Даже близко не выполнили!

Саромис, вождь мезеев, выдержал этот взгляд. Ему и самому было тошно от запаха дыма, от крови, от бесконечного стояния под стенами чужого лагеря, но он слишком хорошо понимал, к чему клонит Андрес: бревки ушли, значит, именно мезеев теперь попытаются выставить вперёд, под брёвна, камни и дротики.

— Какое там — «полностью уничтожить», — резко ответил он. — Мы теперь даже внутренний лагерь не возьмём. После ухода бревков у нас просто нет сил. Мезеи уже потеряли достаточно воинов. Больше я своих людей на убой не поведу.

Он помолчал, перевёл дыхание и заговорил мягче; в голосе его даже мелькнуло что-то похожее на жалость:

— Верховный вождь Андрес, эта война и Сегестике обошлась слишком дорого. У вас много убитых, ещё больше раненых, а сколько ушло зерна, скота, оружия… Если всё это продолжится, соплеменники сами поднимут ропот. Отведи людей. Дай племени ожить. Потом найдёшь другой случай — и тогда уже добьёшь этих наёмников до конца.

— Потом? — вдруг переспросил Андрес.

Он засмеялся.

Смех вышел тонкий, рваный, будто кто-то скребнул железом по кости; лицо его перекосилось так, что смех стал хуже плача. Наконец он оборвал себя и посмотрел на Саромиса холодно, почти пусто.

— Уходишь — так убирайся. И не стой тут, клянусь, чтобы глаза мои тебя не видели.

Саромис ушёл, с трудом сдерживая ярость.

Темагис, всё это время молчавший, не выдержал:

— Андрес…

— Что? — Андрес резко обернулся. — И ты тоже уходишь?

Он бросил эти слова как удар, но в глубине его взгляда Темагис вдруг уловил не гнев — просьбу. Жалкую, не высказанную вслух.

Темагис горько усмехнулся.

— Бревки ушли. Мезеи тоже уходят. У нас с тобой остаётся четыре, ну пять тысяч человек. Вопрос уже не в том, возьмём мы внутренний лагерь или нет. Вопрос в том, не выскочат ли наёмники сами и не навяжут ли нам сражение.

Эти слова словно выбили из Андреса последний воздух. Он долго стоял неподвижно; на лице его проступила такая усталость, будто за одну ночь он состарился на много лет.

Потом он махнул рукой.

— Уходите. Все уходите…

Утро в лагере Никса поднялось сырым и пахло дымом.

Во внутреннем лагере, под деревянной стеной, на утоптанной земле сидели вооружённые солдаты. Панцири ещё не успели остыть от ночной тревоги, ремни давили плечи, пальцы зябли. Люди держали в руках чёрствый, холодный хлеб, отламывали его с усилием и макали в горячую баранью похлёбку. Жевали молча или вполголоса переговаривались, но в этих голосах не было уныния.

Ночной огонь за стенами они видели все.

Говорили о том, как легат Третьего легиона Кальмин и Авл вывели две с половиной тысячи человек через подземный ход, ударили по внешнему лагерю паннонов и сожгли его. Говорили возбуждённо, с той нервной бодростью, которая приходит после бессонной ночи и ещё не отпускает тело.

Максимус, стоявший на башне, этого облегчения не разделял.

Во внутреннем лагере у него осталось около семи тысяч бойцов. Сил хватало: площадь обороны сократилась, а в крайнем случае можно было вытянуть людей из обозного лагеря. И всё же Паннонская объединённая армия, униженная ночным налётом, могла броситься на стены с такой яростью, что никакие расчёты не спасли бы от кровавой мясорубки.

Собственно, он почти ждал этого.

Таков был план, составленный им вместе с военным ведомством: снова истощить паннонов на укреплениях внутреннего лагеря, дать им вцепиться в деревянные стены, разбить их наступательный пыл, а потом, когда их строй выдохнется, Кальмин и Авл ударят с тыла, из лесов и складок местности, а солдаты внутреннего лагеря распахнут ворота и выйдут навстречу. Удар спереди и сзади. Последнее сражение. Конец месячной войны.

Но внешний лагерь внизу жил не так, как живёт войско перед штурмом.

Сначала с северной стороны через ворота потянулись плотные группы паннонских воинов. Затем стали редеть ряды на западе. Потом — на востоке. Люди снимались с мест, выносили то, что ещё можно было унести, и покидали захваченные с таким трудом укрепления.

К башне подбежал Акго.

— Докладываю, вождь! Враги на том берегу реки покидают лагерь!

Квинт молчал.

Максимус смотрел перед собой, не сразу веря увиденному.

— Панноны… собираются отступать полностью? — произнёс он наконец. — Ночной налёт не нанёс им таких потерь, чтобы они вдруг потеряли волю продолжать войну.

— А может, — медленно сказал Квинт, — они только притворяются. Выманят нас из лагеря, мы бросимся преследовать, а они развернутся. Так они избегут самой трудной части — штурма.

Фронтин, стоявший рядом, качнул головой:

— Панноны уже не раз билиcь с нами и не раз терпели поражение. Вчера они наконец взяли внешний лагерь — и вдруг увидели за ним ещё один. Ночью по ним ударили, людей перебили, припасы сожгли… Будь я на их месте, мне тоже не хотелось бы продолжать.

Максимус опустил ладонь к подбородку и задумался.

Внизу панноны уходили партия за партией. С каждым мгновением возможность ударить по ним казалась всё соблазнительнее — и всё опаснее.

— Вождь, — не выдержал Фронтин, — враг скоро совсем выйдет из внешнего лагеря. Если мы сейчас не атакуем, упустим случай.

Максимус ещё долго смотрел на ворота, на пыль, на беспорядочное движение людей, на редкие вспышки металла в утреннем свете. Потом сказал:

— Победа уже у нас в руках. Рисковать ради большего не станем. Загнанный заяц и тот кусается.

Он произнёс это негромко, но так, что спорить уже было нельзя.

Квинт оказался недалёк от истины. Андрес, вынужденный отступать, действительно цеплялся за последнюю надежду: он поставил своих людей в хвост колонны и нарочно велел им создать видимую неразбериху. Пусть наёмники соблазнятся. Пусть выйдут. Тогда он сможет с чистой совестью потребовать у только что ушедших отрядов повернуть назад.

Ради этого он был готов пожертвовать и своими.

Но наёмники оставались за стенами.

Они смотрели — и отпускали.

Так Андрес с неохотой вывел войско из внешнего лагеря, за который заплатил столькими жизнями. Потом прошёл через почти выжженную добела полосу, где ещё вчера стояли паннонские шатры и склады. Потом миновал место ночного разгрома, от которого у него стискивались зубы. Наконец колонна вышла к западному берегу Кораны.

Там он натянул поводья.

Болотистая земля под солнцем дышала водяным паром; далеко впереди лагерь наёмников расплывался в мареве, словно его уже не существовало, словно это было видение, посланное в наказание.

И тут Андрес вдруг понял с такой ясностью, что ему стало холодно: эта война была его последним настоящим шансом уничтожить отряд Максимуса. Если сейчас он уйдёт, дальше будет только хуже. Никс укоренится. Окрепнет. Вцепится в землю.

Виноваты бревки. Виноваты мезеи. Слепые, трусливые, думающие только о себе. Они бросили Сегестику. Бросили его.

Ненависть поднялась в нём тяжёлой, чёрной волной. Пальцы впились в гриву коня и сжались всё сильнее.

Боевой конь взвизгнул и рванул вперёд.

Андрес не успел даже вскрикнуть. Тело сорвалось с седла; вода ударила в лицо, в грудь, в уши. Он попытался подняться, но копыто с глухим хрустящим ударом опустилось ему на грудь. Воздух вырвался из лёгких. Он открыл рот, чтобы позвать на помощь, — и ледяная речная вода хлынула внутрь.

— Верховный вождь! Верховный вождь!

Перед тем как темнота накрыла его, Андрес увидел, как со всех сторон к нему бегут перепуганные стражи.

Во дворе главного дома племени ардиеев Акоупагос сидел на деревянном стуле, подставив лицо солнцу.

В молодости он много ходил, ездил, сражался, спал под дождём и просыпался от крика дозорных. Теперь старость собирала с него долги. Особенно осенью и зимой: грудь давило, суставы наливались тяжёлой болью, а сон приходил редко и уходил быстро. Только солнечное тепло ненадолго отпускало тело.

Клеобротас быстрым шагом вошёл во двор и наклонился к нему.

— Верховный вождь, Максимус снова победил. Они отбили паннонскую армию.

Акоупагос открыл глаза. На лице его приближённого сияла такая радость, что старик даже нахмурился.

— Вчера Будокарибас прислал людей: панноны прорвали временный лагерь, Максимуса зажали внутри, положение отчаянное. Он ещё спрашивал, не посылать ли нам помощь. А сегодня панноны уже разбиты?

— Весть тоже от гонца Будокарибаса. Я встретил его у ворот и сразу пришёл к тебе. Панноны захватили внешний лагерь Никса, но потеряли осторожность. Максимус заранее спрятал в горах отдельный отряд. Ночью тот ударил по их лагерю и всё сжёг. Поэтому на следующий день панноны были вынуждены отступить.

— Вот как, — протянул Акоупагос, и в его голосе прозвучало едва заметное разочарование. — Значит, их не разгромили, как в прошлый раз. Они ушли потому, что потеряли лагерь.

— Верховный вождь, — с жаром сказал Клеобротас, — Андрес привёл больше тридцати тысяч человек. У Максимуса было чуть больше десяти тысяч воинов Никса. Уже одно то, что он заставил паннонов отойти, — вещь невероятная. К тому же дозорные Будокарибаса видели в их лагере много раненых. Потери у них тоже немалые.

Он говорил искренне, почти с восхищением:

— По всем этим боям видно: отряд Максимуса действительно умеет сражаться. Пока они стоят на востоке, нам можно не бояться нового паннонского нападения.

— Да, — негромко сказал Акоупагос. — Они умеют сражаться. Пришли сюда чуть больше месяца назад — и уже почти поставили Сегестику на колени.

Он помолчал.

— Ты несколько раз сказал: Никс. Что это такое?

— Максимус создал собственное племя. Назвал его Никс. В последние дни, когда наши люди ходили к нему, он всё время говорил о себе и своих как о никсийцах.

— Никс… племя Никс… — Акоупагос повторил это имя, будто пробовал его на вкус. Лицо его стало сложным, непроницаемым. — Значит, Максимус твёрдо решил пустить здесь корни.

Он собирался добавить ещё что-то, но увидел, как во двор почти бегом входит его старший сын.

— Отец! — крикнул Аристакас. — Эти чужаки снова разбили паннонов!

— Я уже знаю.

Аристакас даже не услышал тона.

— Сегестикийцы терпят поражение за поражением, их сила подорвана. Мы должны воспользоваться случаем: созвать воинов из всех племён, собрать войско и вернуть наши земли у Купы. Иначе, если опоздаем, чужаки займут всё сами, а потом попробуй потребуй назад то, что принадлежало нам.

Акоупагос резко выпрямился. Старые глаза впились в сына.

— Кто послал тебя говорить мне это?

Аристакас не выдержал взгляда отца. Опустил глаза, но упрямство из голоса не ушло.

— Никто. Я сам так думаю. Тогда, когда мы заключали союз с чужаками, нельзя было соглашаться на этот пункт — что земля, которую они отнимут у паннонов, будет их. Дерьмо это, а не условие. Теперь выходит, что мы, возвращая собственную землю, должны красться, будто воры.

— Замолчи! — рявкнул Акоупагос.

Крик сорвал ему дыхание. Он закашлялся, долго, сухо, надсадно, но всё же продолжил:

— Если бы я не заключил союз с Максимусом… если бы не дал им спокойно стоять на востоке и принимать на себя удар Сегестики… сегодня войско Андреса стояло бы уже перед нашими воротами. Мы воюем с Сегестикой не первый год. Ты разве не знаешь, что это за человек? Он из тех, кто не отступает, пока не получит своё.

Акоупагос тяжело вдохнул.

— Да, Сегестика сейчас ослабла. Если мы ударим, может, и вернём землю. А дальше? Паннонов ещё шесть или семь больших племён. У них есть племенной союз. Андрес легко попросит помощи — и снова придёт с войском. Ты его остановишь?

— Я…

Слова застряли у Аристакаса в горле.

— Тогда ты не только похоронишь наших последних воинов, — голос Акоупагоса стал тише, но от этого тяжелее, — ты ещё и оскорбишь чужаков. Если они решат, что мы им враги, если перестанут охотно прикрывать нас от паннонов, а то и начнут мешать нам втайне, — мы сами вырастим рядом ещё одного сильного врага.

Аристакас побледнел. Несколько мгновений он стоял, растерянно моргая, потом выдавил:

— Земли у Купы… пусть. Пока можно и не трогать. Но ведь земли восточнее Кораны, от которых мы прежде отказались, до сих пор лежат пустыми. Наши племена теснятся в горах к северу от Мрежницы. Пусть они перейдут на восточный берег и вернут хотя бы прежние места.