Глава 422 — Сломал замок

Владения Сесил, церковь Святого Света. Гавейн вместе с Эмбер и только что вышедшим из алхимической лаборатории Питтманом разыскали Райта.

К этому времени Райт уже снял свои тяжело повреждённые доспехи и вновь облачился в пастырскую рясу, сшитую из грубой ткани. По сравнению с тем усталым и мрачным видом, что был у него сразу после возвращения во владения, душевное состояние его сейчас явно стало намного лучше. Когда Гавейн с людьми вошёл в церковь, он как раз протирал подставку для священных книг перед кафедрой и выглядел спокойным и безмятежным.

Но Гавейн знал: истинное спокойствие и безмятежность уже навсегда покинули этого пастыря. Сейчас он просто ждал, чтобы вновь принять на себя служение Святого Света.

Без сомнения, подвергнуться осмотру, содействовать исследованиям и помочь всем понять тайну того, как смертный может овладеть силой Святого Света в обход божества, — тоже было частью служения Святому Свету.

— Похоже, за эти дни ты неплохо отдохнул, — глядя на вновь обретшего бодрость духа Райта, кивнул Гавейн. — Как сейчас себя чувствуешь? Есть ли какие-то иные перемены в теле?

— Нет. Всё в порядке. Святой Свет — как и прежде, — с кроткой улыбкой ответил Райт. Пусть на его лице и прибавился ужасающий шрам, улыбка его всё равно внушала спокойствие и доверие. Однако он тут же нахмурился: — Вот только, не знаю, не чудится ли мне, но в последнее время мне всё кажется, что в церкви что-то... не так, как прежде.

— В церкви не так, как прежде? — с любопытством спросил Гавейн. — Что именно не так?

— Всё чудится, будто в церковь кто-то входил, — откровенно признался Райт. — Но никакой тени не видно.

Едва эти слова прозвучали, Гавейн и Питтман невольно покосились на стоявшую рядом и витавшую мыслями невесть где Эмбер.

Полуэльфийка мгновенно встрепенулась и тут же запричитала:

— Эй, вы чего на меня уставились?! Я что, похожа на того, кто вот так запросто шныряет по чужим... шныряет по церквям Святого Света? Я, между прочим, Избранница Тёмной Ночи! У меня принципы...

Не успела Эмбер закончить свою тираду, как Гавейн покачал головой:

— Я тоже думаю, что это не твоих рук дело. Самое ценное в этой церкви — несколько хрустальных окон. Чем бы они привлекли твоё внимание?

Эмбер с глубокомысленным видом закивала, и на лице её, как всегда, читалось не «стыд», а «гордость». Питтман же с заинтересованным выражением лица оглядел Райта с головы до ног:

— Возможно, лёгкое искажение восприятия, возникшее после прорыва духовных ограничений... Занятно, занятно...

И, не дожидаясь, пока Райт заговорит, этот старичок сам спросил:

— Слыхал я, ты окончательно отринул веру в Бога Святого Света?

К нынешнему дню Райт уже мог совершенно непринуждённо говорить об этом. Он спокойно кивнул:

— Я избрал тот путь, что счёл правильным. Пустой идол не способен вершить справедливость Святого Света. Вместо Бога Святого Света я теперь больше верю в ту мораль, что сам исповедую.

Питтман кивнул:

— Дай-ка взглянуть на твой Святой Свет.

Райт без колебаний развёл руки, и вокруг него тотчас проступил зыбкий, прозрачный ореол.

Гавейн глядел на это свечение, что струилось в воздухе, и ему всё чудилось, будто в нём что-то мелькает. Но, когда он вглядывался пристальнее, он не видел ничего, кроме пляшущих в воздухе пылинок.

Питтман же, казалось, не замечал ничего такого. Он пристально наблюдал за тем, как Райт с лёгкостью призвал Святой Свет, и принялся расспрашивать ещё подробнее:

— Когда ты теперь взываешь к Святому Свету, тебе больше не нужно творить молитву? А есть ли какой-то процесс заклинания, что пришёл на смену?

— Просто призвать Святой Свет, как сейчас, можно без заклинания — это сродни врождённому дару. Но, чтобы воспользоваться более могучей силой Святого Света, всё равно нужен ритуал заклинания. Просто тот шаг, когда при высвобождении божественного искусства непременно нужно было молиться божеству, теперь опускается. И для того, чтобы направить Святой Свет, тоже приходится расходовать собственную духовную силу. Поначалу было непривычно, но теперь я уже освоился.

— Это говорит о том, что у тебя превосходный магический дар. Друиды верят в одно: так называемый «духовный дар» священнослужителей — тоже один из видов магического дара, — потирая бороду, проговорил Питтман. — И ещё: хоть ты сейчас и способен призывать Святой Свет довольно высокой силы и чистоты, но число доступных тебе заклинаний Святого Света, верно, очень невелико?

— Да, — Райт не стал допытываться, откуда Питтман знает такие частности, и с готовностью отвечал на все вопросы старичка. — В процессе применения большинства божественных искусств молитва божеству — самая важная часть. Если её опустить, оставшихся заклинательных молитвенных формул или модели заклинания почти никогда не хватит, чтобы божественное искусство сработало. Поэтому сейчас я могу применять лишь очень ограниченное число божественных искусств. Хотя их сила, кажется, и возросла, число видов и впрямь уменьшилось.

— Это оттого, что ты не маг. Ты ещё не умеешь методами мага выводить модели заклинаний, поэтому у тебя есть могучий Святой Свет, а толком применить его ты не можешь... Но это не беда. У нас уже накопилось немало плодов в области преобразования божественных искусств в магию, а Камаэль — эксперт в этом деле. Он сможет помочь тебе усовершенствовать эти заклинательные навыки... Ну а пока что давай-ка исследуем, как это ты сумел сам овладеть Святым Светом...

Гавейн, стоявший рядом, не сдержал вопроса:

— Есть ли что-то общее между тем, как Райт овладел Святым Светом, и тем, что произошло с друидами в те годы?

— По чести говоря, не совсем... — нахмурился Питтман. — Вы ведь знаете, что друидическая вера пришла к концу из-за события «Падения Белой Звезды», что стало неопровержимым доказательством гибели Бога Природы. Все друиды воочию узрели гибель Бога Природы, и, хотели они того или нет, все они в тот миг утратили веру — вернее, утратили сам предмет веры. К тому же и природные божественные искусства тогда напрямую перестали действовать. Друиды овладели природной магией в отсутствие какого-либо давления и ограничений со стороны божества. А у Райта всё иначе.

Сказав это, Питтман покосился на Райта:

— Ты, положим, решил больше не верить в Бога Святого Света, но ты же не видел, как он прямо у тебя на глазах помер?

Гавейн невольно подивился хлёсткому и своеобычному ораторскому искусству этого старичка. Не будь перед ним Райт, а окажись на его месте любой другой последователь Святого Света, тут бы уж точно кровь брызнула на пять шагов. Оставалось лишь гадать, как этот старик умудрился дожить до таких лет при столь язвительном языке. Уж не в том ли была изначальная цель его обучения друидическому искусству — чтобы не быть забитым до смерти на месте после очередной дерзости?

И даже Райт, который уже сбросил оковы веры в Бога Святого Света, услышав эти простые и резкие слова, на мгновение опешил, а затем с кривой усмешкой покачал головой:

— Разумеется, не видел... В тот миг в моём разуме не было ничего, кроме собственных чувств.

— Вот в этом-то и разница. Когда друиды обрели способность свободно творить заклинания, Бог Природы уже был мёртв, природные божественные искусства уже не действовали, и всё это были неопровержимые факты. А сейчас — умер ли Бог Святого Света? Перестали ли действовать божественные искусства Святого Света? Очевидно, что нет.

По правде говоря, Гавейну очень хотелось бы сказать, что Бог Святого Света и впрямь помер. Да и не только Бог Святого Света — и Бог Войны помер, и три Божества Плодородия, и даже Бог Смерти. Правда, оставалось загадкой, как они ухитрились проделать это с последним...

Но, увы, он мог лишь бурчать это про себя. Стал бы кто-то верить этим фактам или нет — отдельный вопрос, но, что важнее, он и сам не мог с полной уверенностью сказать, пустует ли сейчас престол Бога Святого Света. Как-никак, на молитвы последователей Святого Света приходил ответ.

И из речи Питтмана он уловил, что именно хотел сказать этот старичок:

Друиды обрели способность свободно творить заклинания, потому что Бог Природы и впрямь исчез. Не стало уз божества — и друиды смогли свободно колдовать.

А Райт... он овладел силой Святого Света насильно, в то время как Бог Святого Света был ещё жив.

— Среди друидов тоже есть немало тех, кто посвятил себя изучению истории Падения Белой Звезды. Мы всегда считали, что предпосылка, при которой смертный может обратить силу божественных искусств в магию и свободно ею пользоваться, — это гибель соответствующего божества и исчезновение его сдерживающей силы, — глядя на Райта, Питтман мало-помалу делался серьёзен. — Но, увидев тебя, я подумал вот о чём: быть может, истинный прорыв — вовсе не в божестве, а в самом смертном.

— А что, если есть и другая возможность? — Гавейн всё же решил намекнуть со стороны, чтобы умозаключения Питтмана не зашли в тупик. — Что, если Бог Святого Света на самом деле, как и Бог Природы, давно уже пал, но никто об этом не знает, и потому каждый последователь Святого Света сам налагает на себя оковы...

— ...Ах, вот это смелая догадка, — несколько удивлённо посмотрел на Гавейна Питтман, но мгновение спустя всё же серьёзно задумался над этой возможностью. — ...Ну, здесь всё равно нет никого, кто веровал бы в Бога Святого Света, так что мы можем смело строить это предположение. Но остаётся ещё одна трудность: когда Райт прорывал оковы веры, он же всё ещё верил в существование Бога Святого Света?

— Да, — с серьёзным лицом ответил Райт. — Даже сейчас я чувствую, что Бог Святого Света существует. Пусть я больше и не верую в него.

— Так или иначе, наши рассуждения ведут в одну сторону: выходит, ограничения так называемых божественных искусств существуют лишь в нашем собственном разуме? — поднял глаза Питтман, и в лице его читалось недоумение. — Неужто достаточно, чтобы некий последователь поверил, что он может не подчиняться ограничениям божества, — и он и впрямь освободится от них и сам сможет пользоваться силой соответствующего божественного искусства?

— Это невозможно, — недоверчиво замотала головой Эмбер. — Если бы всё было так просто, за столько лет в мире уж точно нашлось бы несколько священников, что дали себе волю, и кто-нибудь давно бы уже преуспел в обращении божественных искусств в магию! Я ещё помню, был один священник Святого Света, что пытался управлять Святым Светом с помощью магической формации. Он же в конце концов потерпел неудачу...

— Быть может, степень «самоутверждения» была недостаточна? Быть может, душа ещё не до конца освободилась от влияния веры? — выдвигал свои догадки Питтман и наконец посмотрел на Райта. — Ты ещё помнишь, что ты чувствовал и думал в то мгновение, когда прорвал оковы веры и обрёл Святой Свет? М-м... Я знаю, эти воспоминания, наверное, не из приятных для тебя, но для нашего исследования это и впрямь очень важно.

— Ничего. Я понимаю, — с кроткой улыбкой ответил Райт, а затем нахмурился, припоминая то мгновение, что изменило всё. Долгое время спустя он нарушил молчание: — Помню, в тот миг у меня была лишь одна-единственная, очень сильная мысль... «Если Богу нельзя верить — верь в себя».

— «Если Богу нельзя верить — верь в себя»? — повторил эту фразу Гавейн. — И только из-за этой мысли?

— Только из-за этой мысли. И в тот миг это была моя единственная мысль, — ответил Райт. — В голове у меня было совершенно пусто, и лишь эта мысль громыхала, как взрыв. А затем, ведомый этой мыслью, я полностью отринул всякую надежду и опору на божество. В какой-то миг — в очень краткий миг — мне почудилось, будто я сломал что-то. Оно было словно замок. А затем, когда я опомнился, я уже вновь обрёл Святой Свет.

Питтман вновь принялся теребить свою бороду:

— «Сломал замок», значит...

(Конец главы)