Глава 420 — Вопросы и ответы

Вновь обрёл Святой Свет?

Слова Эмбер прозвучали обрывочно и невнятно, а когда Гавейн стал расспрашивать дальше, она уже ничего не знала — только сказала, что Райт только что вернулся во владения и сейчас уже ушёл в свою церковь.

— Присмотри пока за стройкой, — торопливо бросил Гавейн Ребекке и тут же ухватил за руку уже собиравшуюся улизнуть Эмбер. — Ты пойдёшь со мной к Райту.

— Эй-эй, не тяни меня!.. Я, знаешь ли, Избранница Тёмной Ночи... Я Избранница Тёмной Ночи... Мне в церкви Святого Света жуть как не по себе...

Слабые протесты Эмбер вскоре истаяли в воздухе. Зажав коротышку под мышкой, Гавейн размашисто зашагал прямиком к церкви. Вскорости они вдвоём уже стояли перед той самой маленькой церквушкой, что Райт некогда построил собственными руками.

Сейчас церковь была закрыта, но дверь не заперта. В щели притворённой дверной створки тихо белела воткнутая туда хризантема смерти.

Гавейн взглянул на этот цветок, затем шагнул вперёд и легонько толкнул дверь.

Перед кафедрой стояла высокая, могучая фигура. Стоя спиной к двери, человек был облачён в израненную, всю в шрамах сесильскую маго-броню. Солнечный свет, льющийся из бокового окна, падал ему на плечи, и вокруг разливался зыбкий, призрачный ореол.

В этом смутном, иллюзорном сиянии Гавейну на мгновение почудилось, будто что-то промелькнуло, но, когда он вгляделся пристальнее, он увидел лишь пылинки, что плясали в солнечном свете и роняли зыбкие световые точки.

Гавейн направился к Райту. Звук его шагов внезапно разнёсся эхом в пустом церковном зале, и фигура перед кафедрой шевельнулась. Райт обернулся и, увидев Гавейна, склонился в поклоне:

— Лорд, я как раз собирался идти к вам с докладом...

— Ничего. Я и сам могу прийти к тебе, — Гавейн махнул рукой и тут же заметил на лице Райта ужасающую рану. Она тянулась от левого виска до самой щеки, и, будь она хоть на волос глубже, Райт, верно, лишился бы глаза. Сейчас эта рана уже затянулась, но оставила глубокий шрам. — ...Как видно, ты пережил многое.

— Я... вновь обрёл Святой Свет, — Райт опустил голову и разжал ладони. Из воздуха почти мгновенно проступил и потёк, собираясь над его ладонями, сгусток осязаемо-чистого, прозрачного сияния. Казалось, этот сгусток света привёл в движение разлитую в воздухе священную энергию, и весь он окутался зыбким ореолом. — Я никогда ещё не чувствовал... такой тесной связи со Святым Светом. Оказывается, он всё это время был подле меня, подле каждого из нас, — прямо как магия в природе...

Гавейн спокойно глядел, как Святой Свет переливается на руках Райта и медленно угасает, а затем с любопытством спросил:

— Как тебе это удалось?

— Я... не знаю всей подоплёки этого, но, быть может, я отыскал истинный путь Святого Света, — голос Райта поначалу звучал слегка неуверенно, но быстро сделался твёрдым и сильным. — Лорд, помните ли вы тот вопрос, что однажды задали мне?

В душе Гавейна шевельнулось понимание:

— Касательно твоей веры?

— Да. Вы спросили меня, верую ли я в Святой Свет или в Бога Святого Света, — произнося это, Райт повернул голову и спокойно посмотрел в глубину за кафедрой. Гавейн помнил, что некогда там стояло изваяние Бога Святого Света, но теперь это место пустовало. — Думаю, теперь я понял, что вы имели в виду...

Исчезнувшее изваяние, вновь обретённый Святой Свет и неуловимо изменившаяся аура Райта — Гавейн уже мог представить себе в общих чертах, как этот пастырь вернул себе Святой Свет. Но он не мог понять, как свершилась эта поразительная перемена — каким образом набожный последователь в одночасье прорвал свою веру, прорвал это воздействие, подобное ментальной печати?

Он не сдержал вопроса. Услышав его, Райт надолго умолк и лишь затем спокойно заговорил:

— Лорд, знаете ли вы, что творили те разбитые солдаты после того, как дворяне и священники Святого Света потерпели крах?

— Я могу приблизительно догадаться, — глухо ответил Гавейн.

— Мы проходили через одну деревню, на краю области Конско... Она была уничтожена дотла, — ровно, почти бесстрастно, заговорил Райт, но, едва он разомкнул уста, Гавейн ощутил, как вокруг него смутно всколыхнулась сила Святого Света. — В деревне оставалось полтора десятка выживших. Мы заночевали там...

Из уст Райта Гавейн и Эмбер узнали о той ночи в землях Конско, о тех обезумевших от голода дворянских беглецах и церковных паладинах, о той девочке, что звали Эмили, и о том, как Райт заново обрёл Святой Свет.

Выслушав рассказ Райта, Эмбер, вечно беспечная и глупо ухмыляющаяся, невольно скорчила огорчённую и полную сожаления мину. Нахмурившись, она перевела взгляд с мрачного Гавейна на Райта и в конце концов не сдержалась:

— Проклятые дворяне... и эти святоши...

Тут же она поспешно похлопала Гавейна по руке:

— Гавейн, я не про тебя! Ты всё-таки отличаешься от них.

— Знаю. Можешь не подчёркивать, — с кривой усмешкой посмотрел на Эмбер Гавейн, а затем перевёл взгляд на Райта. — Пусть ты и вернул себе Святой Свет, но у тебя, верно, ещё остались сомнения... Иначе ты не стоял бы здесь в раздумьях так долго, вместо того чтобы идти с докладом.

— Я просто размышлял над тем... над чем, быть может, мне и не следовало бы размышлять, — Райт и впрямь нахмурился и легонько вздохнул, а затем, глядя прямо в глаза Гавейну, с особой решимостью спросил: — Лорд, у меня есть один вопрос.

— Спрашивай.

— Те дворяне, те священники и рыцари — они провозглашали себя защитниками народа, а сами творили дела хуже разбойников. Они, разумеется, заслуживают смерти. Мы можем в этой войне перебить сотни и тысячи дворян и священнослужителей. Но... что же породило таких дворян и священнослужителей? Несколько сотен лет назад, даже несколько десятков лет назад они ещё не пали до такой степени... Сегодня мы истребили их, но спустя десятки, а то и сотни лет — не пойдут ли и те, кто придёт после нас, по той же дороге падения?

Эмбер с недоверчивым видом уставилась на Райта. Кажется, она и не ожидала, что такой вопрос может прозвучать из его уст. В её представлении Райт был всего лишь усердным пастырем, что безмятежно проповедовал и повсюду помогал людям во владениях, и уж никак не думала она, что, вернувшись, он вдруг задаст такой вопрос, — вопрос, который, почитай, ставил под сомнение смысл всего, что делал Гавейн.

И ещё этот вопрос...

Эмбер невольно покосилась на Гавейна. Ей вспомнились те планы, о которых он некогда говорил: о том, как поступить со старыми дворянами, о будущих законах владений. Она тоже не выдержала:

— Да, ты и сам когда-то говорил: в человеческой натуре всегда есть алчность. Пусть сейчас канцелярия кажется упорядоченной, чистой и честной, но по мере роста владений и умножения богатств всегда найдутся те, кого развратит власть. Если так...

Гавейн смотрел на Эмбер и Райта, и вопрос последнего не слишком его удивил.

Перековать, создать новый образ мыслей — дело не одного дня. Даже при непрестанном внедрении нового просвещения и новых идей, даже в самом близком его окружении очень мало кто мог полностью понять его замыслы. А то, что Райт, воочию увидев поле боя и увидев, до чего разложились и пали старые дворяне и старая церковь, задался таким вопросом, было, разумеется, совершенно естественно.

Это не имело отношения к личному мышлению или прозорливости — то была лишь ограниченность самой эпохи.

Он посмотрел на стоявшего перед ним пастыря, что вновь обрёл Святой Свет, и спросил:

— Райт, как по-твоему, кто такие «дворяне»?

— Дворяне... — нахмурился Райт. — Они... владельцы и правители земли и народа, и, по крайней мере, на словах — ещё и защитники всего этого... Их власть огромна. Всё королевство, по сути, и держится на них.

— Тогда как по-твоему: «дворяне» — это хорошо или плохо?

На этот раз ответила стоявшая рядом Эмбер:

— Плохо, конечно. Райт же воочию видел.

— Я тоже дворянин, — с неопределённой усмешкой посмотрел на Эмбер Гавейн. — И виконт Гран, что одиннадцать лет назад освободил рабов, а ныне — виконтесса Гран. И виконт Андреа Лесли, что уже принял законы Сесила и готов принести присягу. Все они — дворяне.

— Э-э... — опешила Эмбер и поскребла в затылке. — Ну, значит, бывают и хорошие, и плохие.

— Верно. Среди дворян есть и хорошие. Но отчего же всё их сословие в целом всё равно разлагается и падает до такой степени?

Эмбер и Райт растерянно переглянулись; казалось, они пока не улавливали, к чему на самом деле клонит Гавейн.

К счастью, Гавейн не оставил их в недоумении надолго. У него уже давно были слова, которые он хотел высказать тем, кто рядом, и сейчас, когда миг представился удачным, он легонько вздохнул и произнёс то, что было у него на душе:

— Дворяне — или, строже говоря, землевладельческие дворяне нынешней анзуйской системы, — они суть абсолютные собственники земли и населения, а также создатели и вершители власти. С самого своего зарождения природа этого сословия определила и способ его существования: они владеют почти всеми ресурсами и обладают абсолютной властью эти ресурсы использовать. Все простолюдины — лишь арендаторы их ресурсов, а то и часть самих этих ресурсов. Дворяне не производят — да им и не нужно ничего производить. Им достаточно паразитировать на земле и народе, высасывая из них питательные соки...

Поэтому они, разумеется, никогда не будут по-настоящему жалеть и ценить жизнь и права простолюдинов. К тому же, поскольку ресурсы идут от земли, они заботятся о народе даже меньше, чем о своей земле. А если они временами и выказывают видимость заботы, то это всё равно что человек, который бережёт монеты в своём кармане: он может защищать их, но при подходящей цене он в любой миг готов эти монеты «спустить».

Они провозглашают себя защитниками народа — и в этом тоже есть доля правды. В дикие, первопроходческие времена человечество обладало лишь ограниченными ресурсами, чтобы содержать ограниченное число защитников. Чтобы выжить, мы были вынуждены сосредоточивать уйму ресурсов в руках нескольких могучих индивидов и позволять этим индивидам оберегать общую безопасность. Эти могучие индивиды и стали первыми землевладельческими дворянами. По крайней мере, в ту эпоху их существование обеспечило выживание и развитие цивилизации. Но что стало после того, как эта эпоха завершилась?

Никто не в силах контролировать землевладельческих дворян, ибо они суть одновременно и владельцы ресурсов, и распределители, и пользователи их; и создатели законов, и исполнители, и блюстители их. Посему они неизбежно становятся неуправляемым, разлагающимся и падшим сословием. И, даже если отвлечься от морали, само их «разложение» нельзя считать разложением — это всего лишь естественный процесс непрестанного распухания и роста сословия в обильной питательными соками среде, подобно тому как растение неудержимо тянется вверх в тучной почве.

При таком положении дел землевладельческие дворяне никогда — запомни, никогда — не откажутся по своей воле от ресурсов и привилегий, точно так же как растение не выдернет само свои корни из земли. И даже если время от времени являются один-два «хороших» землевладельческих дворянина, они не в силах изменить общую природу всего сословия. Ибо сущность этого сословия остаётся неизменной, и способ его существования тоже не меняется. Пока они владеют землёй, пока обладают привилегиями и держат в руках ресурсы, это сословие неизбежно встанет на путь паразитирования на земле и народе, существования за счёт высасывания соков из последних. И их так называемая роль «защитников народа» — она бесследно исчезнет, как только все землевладельческие дворяне завершат распределение ресурсов и сформируют относительно устойчивую структуру господства. Вспомни эти напыщенные «дворянские войны». Разве в «дворянских войнах» они брались за меч ради защиты народа?

А если расширить это понятие, то нынешняя Церковь Святого Света и землевладельческие дворяне устроены по одному и тому же закону. Разница лишь в том, что ресурс, которым владеют землевладельческие дворяне, — это земля, а ресурс, которым владеет церковь, — это вера и божественные искусства. Привилегия землевладельческих дворян — закон, а привилегия церкви — право толковать писания.

Гавейн сделал паузу и окинул взглядом погрузившихся в задумчивость Райта и Эмбер, после чего продолжил:

— Итак, вернёмся к началу. Отчего дворяне разложились и пали до такой степени? Ответ таков: они неизбежно должны были разложиться и пасть до такой степени. Это никак не связано с тем, явилось ли среди них несколько просвещённых лордов, и с тем, сколь славными и великими они были когда-то. Это целиком предопределено их врождёнными свойствами. Поэтому, Райт, я могу с уверенностью сказать тебе: мы можем в этой войне перебить сотни и тысячи дворян и рыцарей. Но до тех пор, пока существует такое сословие, как «землевладельческие дворяне», — даже если мы вырежем всех нынешних землевладельческих дворян до единого, новые землевладельческие дворяне рано или поздно возникнут вновь. И даже могут возникнуть из числа наших собственных потомков.

Посему с самого начала эта война велась не только для того, чтобы истребить телесную оболочку дворян, но чтобы уничтожить самые их корни. Мы ведём эту войну не для того, чтобы истребить сорок с лишним удельных лордов Юга и разграбить их земные богатства, — мы ведём её для того, чтобы уничтожить само сословие «землевладельческих дворян», к которому эти лорды принадлежат, чтобы вернуть землю и свободу народу! Чтобы больше никогда не было сожжённой собственным лордом деревни, чтобы больше никогда не появилась новая Эмили!

Райт, если тебе интересно, ты можешь взглянуть на новейший Акт о земельном распределении, что я издал, и на те пояснения о земельных и народных правах, что беспрестанно пропагандируются в школах, в газетах и на всех досках объявлений. Тогда ты, быть может, поймёшь, отчего, когда граф Хосман призывал к оружию и объявлял войну Сесилу, он приписал мне восемнадцать преступлений, и из них одиннадцать имели прямое отношение к тем законам, что я издал, и к тем вещам, что проповедуются во владениях. Потому что именно это и есть то, что по-настоящему смертельно для них, — смертельно даже для их потомков. Вот в чём они видели всё с предельной ясностью.

Но стоит лишь всему этому укорениться, утвердиться и стать прочным общественным порядком — и тогда мы с гордостью сможем сказать, что уничтожили «землевладельческое дворянство» как целое. Не тела их уничтожили — а уничтожили их корни. И с этого дня, даже если ещё и останется слово «дворяне», даже если уцелеют какие-то их остатки, — самой основы их уже не будет.

(Конец главы)