Глава 421 — Выпущенный на волю зверь
В глазах Эмбер Гавейн редко пускался в такие пространные рассуждения, чтобы изложить какую-то идею. Этот восставший из гроба человек вечно был полон замыслов, но замыслы эти, казалось, настолько выходили за пределы понимания смертных, что он чаще молча брался за дело и вёл за собой всех, а уже в процессе давал людям мало-помалу осознать, в чём же состоит то дело, которым они заняты. В ходе этого он объяснял, направлял, но редко принимался поучать. Все его «поучения» — если это можно было назвать поучениями — сосредотачивались в основном в учебниках для колледжа.
В учебниках по обществоведению и истории Гавейн собственноручно написал множество вещей на этот счёт, ибо когда-то он обронил фразу: «Мировоззрение взрослого человека меняется чрезвычайно медленно, и лишь в детях его можно выковать с самого начала».
На взрослых — воздействовать исподволь и перевоспитывать трудом; детям — давать школьное образование и формировать мировоззрение. Таков, казалось, был метод, которого Гавейн придерживался всё это время. Жаль только, что Эмбер ни к школе не питала интереса, ни вечно не отлынивала от совещаний, ловя рыбку в мутной воде...
Но дурой она не была — напротив, она была на редкость сметлива. Она быстро уловила в этой речи Гавейна много глубокого смысла, а поразмыслив как следует, и вовсе осознала один потрясающий факт:
— Ты хочешь уничтожить землевладельческое дворянство, и в это число входит...
— Да. В том числе и я сам. И род Сесил, — спокойно глядя в глаза Эмбер, ответил Гавейн. — Ты разве не следила за тем, как работает канцелярия?
Эмбер заморгала и невольно поскребла в затылке:
— Да разве ж я об этом думала... Это не по моей части...
А рядом Райт после безмолвного раздумья наконец поднял голову и выдохнул:
— Лорд, кажется, я понял... Простите мне мой прежний вопрос.
— Не тревожься. То, что ты больше размышляешь об этом, — хорошо, — ответил Гавейн и, глядя на Райта, который, казалось, разбил какой-то узел в душе, принялся осознанно направлять его: — Ты можешь расширить эту мысль и дальше: поразмысли о переменах в Церкви Святого Света, поразмысли о вере в Святой Свет.
Лицо Райта сделалось строгим и торжественным, но в этой торжественности ещё таились тени едва заметного раздумья и недоумения.
— Ты отринул лицемерного бога и принял в объятия истинный Святой Свет, — ты вновь обрёл его силу. Но остановишься ли ты на этом? — продолжал Гавейн. — Удовольствуешься ли ты тем, что вернул себе силу, или же пойдёшь дальше, глубже, чтобы доискаться тайны, что стоит за этим, чтобы постичь истину Святого Света? Удовольствуешься ли ты прозрением одного себя или же распространишь это прозрение на других, чтобы больше людей осознали истинный смысл добродетелей Святого Света?
Райт ненадолго задумался и умолк, но быстро поднял голову:
— Я не остановлюсь на этом. Я уже познал истинную суть Святого Света. Он принадлежит каждому. Перед лицом Святого Света церковь, что узурпировала его, и есть истинный кощунник.
— Вот и славно, что ты так думаешь, — Гавейн давно знал, что ответ будет таков. Он слегка кивнул и добавил: — Я позову Питтмана, и мы вместе исследуем перемену, что произошла с тобой. Быть может, ты первый за всю историю, кто по своей воле отрёкся от веры в Бога Святого Света, а затем собственной силой овладел Святым Светом. Единственное, что отдалённо схоже с твоим случаем, — это то, как три тысячи лет назад друиды обратили природные божественные искусства в друидические заклинания. Питтман в этой области кое-что смыслит и, возможно, сможет дать тебе какие-то советы для будущего пути.
— Это было бы лучше всего, — немедля закивал Райт. — У меня как раз осталось много неясностей.
— А пока что отдохни, — сказал Гавейн. — Приведи как следует мысли в порядок.
Гавейн ушёл вместе с Эмбер, и в маленькой церкви остался лишь Райт.
Он стоял перед деревянной кафедрой и долго глядел на пустое место, где когда-то было изваяние. Солнечный свет из окна падал туда, и в нём плясали редкие пылинки, отражая россыпи звёздочек.
— Сломать узурпацию Святого Света и вернуть человеку то, что причитается ему по праву...
Райт негромко пробормотал про себя, затем опустил голову и медленно закрыл глаза, творя безмолвную молитву.
Здесь уже не было святого образа, да он ему больше и не требовался. Он молился Святому Свету в собственной душе, и словами его молитвы были те добродетели и убеждения, что он твёрдо исповедовал десятки лет.
В церкви стояла глубокая тишина, и лишь сияние постепенно проступало из воздуха. Призрачный, прозрачный ореол окутывал этого пастыря в доспехах, и солнечный свет словно сгущался в воду, струясь в воздухе. В этом чистом сиянии закружились, слетаясь, крохотные искры света и мало-помалу сложились в маленькую фигурку.
Эта маленькая фигурка легонько, словно невесомый листок, опустилась Райту на плечо. Приподняв голову, она огляделась по сторонам и, убедившись, что никто её не видит, тихо-мирно легла на плечо и беззвучно погрузилась в сон.
.....
По пути к резиденции лорда Эмбер без устали вертелась возле Гавейна, кружа туда-сюда, как неугомонный хомяк, и то и дело окидывала его странным взглядом. Поначалу Гавейн не обращал на неё внимания, но это её до жути надоедливое и явно затевавшее что-то поведение в конце концов вывело его из себя. Он остановился и машинально прижал коротышку к месту:
— Да что ты в конце концов хочешь сказать?
— Да ничего. Мне просто любопытно, как это у тебя мозги устроены, — с непоколебимым видом, скрестив руки на груди, изрекла Эмбер (правда, когда тебе прижимают голову, делать это с достоинством решительно невозможно). — Мы ж с тобой сейчас одни. Скажи честно: то, что ты говорил в церкви, — это всё правда?
— Ты в обычные дни что, совсем газет не читаешь? — с кривой усмешкой ответил Гавейн. — Почитай, что пишут в газетах, и поймёшь, что я серьёзен.
— Читаю! Прогляжу диковинные байки — и сразу Бетти отдаю, — с тем же непоколебимым видом заявила Эмбер, а потом мотнула головой, сбрасывая руку Гавейна со своей макушки, и с озадаченным лицом спросила: — Но зачем тебе это делать?.. Отбросить собственные привилегии, даже привилегии своих потомков — и всё ради того, чтобы похоронить то сословие, к которому сам принадлежишь... Ну, звучит оно, положим, величественно. Но зачем тебе это?
В этом неизменно безалаберном выражении лица Эмбер Гавейн уловил редкую серьёзность. Он невольно улыбнулся и, подняв руку, указал на этот стремительно строящийся город:
— Как по-твоему, этот город или замки старых землевладельческих дворян — что тебе больше по душе?
— Да уж конечно, здесь, — без малейших колебаний ответила Эмбер. — Замки эти, я знаю, только с виду внушительные, а жить в них — хуже, чем в здешних рабочих общежитиях. Ни тебе водопровода, ни отопления. А уж за стенами замка — и говорить нечего: грязь, вонь, в домах люди замерзают насмерть.
— Вот это и есть первая причина. Я хочу жить в лучшем мире. И только более могучее, более передовое, более просвещённое общество способно построить такой город — и города ещё более совершенные, чем этот. В этом отношении старый дворянский порядок достиг своего предела. Он не способен создать тот могучий, передовой и просвещённый мир, которого я требую, — а потому я создам его сам.
Эмбер заморгала:
— А есть и вторая причина?
— Вторая причина: этот мир небезопасен. Тифонцы уже обогнали нас. С юга нам угрожает Пустошь. А теперь нам ещё предстоит встретить гражданскую войну в Анзу. Перед лицом этих вызовов единственный путь выжить — это сделаться сильными, — Гавейн впервые произнёс вслух ту изначальную, самую главную причину, по которой он выковывал новый порядок. Он не ожидал, что первой это услышит Эмбер, но, видя её редкостно серьёзное лицо, продолжил: — Мы должны самым быстрым, самым действенным способом стать сильными, стать хотя бы способными отстоять себя в этом мире. Ни одна дорога, по которой человечество шло прежде, не даёт этого. Значит, мне остаётся лишь проложить новый путь. Когда не изменившись — умрёшь, есть ли ещё резон цепляться за старый порядок? И по сути... этот новый путь, кажется, оказался верным.
— Ну, положим, ты прав... — скривила губы Эмбер. — Но ты ведь так и не ответил на тот мой вопрос: даже если не станет старых землевладельческих дворян, можешь ли ты поручиться, что созданная тобой канцелярия в свой черёд не разложится и не падёт? Если они тоже образуют некое новое... сословие, тогда...
— Поэтому я с самого начала и стремился к тому, чтобы такая сверхъестественная сила, как магия, оказалась подвластна обычным людям, — прервал её Гавейн, не дав закончить. — Угадай-ка, почему я всё время твержу, что каждое звено маго-индустрии — от разработки и производства до применения — в конечном счёте должно обходиться без одарённых?
Эмбер широко распахнула глаза и разом проглотила все слова.
Гавейн легонько улыбнулся и не стал больше ничего объяснять.
Он с самого начала знал, что в выкованном им «новом порядке» неизбежно будут таиться скрытые беды. Знал, что его преобразование этого мира обречено остаться незавершённым.
Не только потому, что традиции и инерция будут мешать переменам, но и потому, что уровень сознания народа и реальные законы развития производительных сил ставят преобразованию предел. Он не мог насильно, когда общественная основа ещё совершенно не созрела, выстроить идеальный общественный строй, — а если бы и выстроил, это оказалось бы лишь утопией-однодневкой. А утопия, что в конце концов капитулирует перед производительными силами, не сможет противостоять Магическому Приливу.
Ему оставалось лишь на основе нынешних производительных сил продвинуть это общество вперёд насколько возможно — в предельном темпе, так далеко, как только удастся. И в ходе этого он был вынужден мириться с существованием скрытых бед и изъянов. По сути, один из величайших изъянов этого нового порядка проистекал даже из него самого: ради того, чтобы новый порядок не вышел из-под контроля, и ради того, чтобы общественное развитие шло с наивысшей отдачей, а в будущем, при столкновении с Магическим Приливом, Сесил оказался нерушим, — он был обязан обеспечить максимальную централизацию власти. Он должен был сосредоточить самую большую власть в собственных руках, иначе говоря — в руках контролируемой им канцелярии. А это и было скрытой бедой.
При его жизни эта скрытая беда не прорвётся. И при жизни одного-двух поколений после его смерти (если у этого его причудливого существования и впрямь есть предел) она, возможно, тоже не прорвётся. Но рано или поздно — прорвётся.
Посему Гавейн с самого начала предназначил своему «новому порядку» параллельный «путь исправления». Им была «маго-механическая сила», что может полностью находиться в руках простых смертных.
Он помнил фразу, что слышал ещё в прошлой жизни: «Общество развивается по спирали». Он не был уверен, абсолютно ли верна эта фраза, но доля истины в ней определённо была. Однако в этом мире, где существовала сверхъестественная сила, общество не могло развиваться даже по спирали. Сверхъестественная сила, единожды сформировавшись, почти навечно закрепляла общественный уклад. Низы не имели и тысячной доли способности к сопротивлению, и даже когда верхи разлагались и уродовались до предела, этот мир всё равно продолжал бы коснеть во мраке. «Маго-техника» и была тем зверем, которого Гавейн приручил, дабы разбить это положение.
Быть может, он и не мог в один шаг построить самый передовой общественный порядок, ибо тот был бы воздушным замком, — но он мог дать простым людям грядущих эпох способность опрокинуть стол.
С самого начала не «новый порядок Сесила» был его величайшим творением, а «возвращение сверхъестественной силы простым смертным».
Первое позволяло ему воздвигнуть Империю Сесил. Второе позволяло простым людям низвергнуть Империю Сесил.
Однако всё это было слишком сложно и слишком пугающе. Казалось, даже самая беспечная Эмбер была бы этим напугана, — а потому он не мог объяснять дальше.
Так что он лишь потрепал слегка ошеломлённую полуэльфийку по плечу:
— Идём. Сперва разыщем Питтмана и поговорим с ним.
.....
Город Санкт-Сунил, Серебряный замок.
Кабинет, где некогда склонялся над работой Франциск Второй, ныне был зачищен до блеска.
Вероника Моэн вошла в это место, что когда-то было объято бушующим пламенем. Всё, что пострадало от огня, уже вынесли, но на голых каменных стенах и на полу всё ещё виднелись обширные следы копоти и гари.
Святой Свет, струившийся в воздухе, разгонял пыль и остатки пепла. В белом длинном платье священнослужительницы Вероника подошла к тому месту, где когда-то стоял письменный стол. Она опустила голову, и ей почудилось, будто она всё ещё видит, как старый король поднимает на неё глаза из-за стола и улыбается ей.
— Как жаль... — голосом, что слышала лишь она сама, произнесла эта принцесса-святая. — Ты и так уже сделал всё, что мог...
Позади раздались шаги. Вероника обернулась и увидела Уилса Моэна, её брата, что был старше почти на двадцать лет. Он стоял в дверях и смотрел на неё с недоумением:
— Ты сегодня не в соборе?
— Сегодня день возвращения в замок, — слегка опустила голову Вероника. — Обычно отец принимал меня именно здесь.
На лице Уилса Моэна проступила печаль. Он взглянул на сестру, что стояла посреди кабинета, и легонько покачал головой:
— Всё вещи либо сгорели, либо их вынесли.
— Я знаю, — негромко ответила Вероника и медленно направилась к выходу. Проходя мимо Уилса, она спросила: — Ты ведь уже начал войну с Эдмондом, верно?
— Это королевский дом начал войну с мятежниками Восточных пределов.
— Сейчас ты и есть королевский дом, брат мой.
— ...Да. Я начал войну с Эдмондом, — глядя на свою не по годам мудрую сестру, ответил Уилс Моэн. Он никогда не мог понять, о чём она думает, — так было, когда она была ещё маленькой, и тем более теперь. — Это имеет отношение к Церкви Святого Света?
— Церковь лишь исполняет волю Господню и не вмешивается в дела королей, — покачала головой Вероника. — Я лишь хотела как родная кровь предупредить тебя: в последнее время с Юга приходят недобрые вести.
— ...Из Крепости Скалы приходили кое-какие донесения, но герцог Болдуин Франклин считает, что мятеж Восточных пределов — бо́льшая угроза.
— ...Быть может, и так, — глядя в глаза Уилсу, Вероника вдруг легонько покачала головой. — Я лишь предупреждаю тебя. Тот праотец-основатель — он вовсе не так безопасен, как вы думаете. Он выпустил на волю зверя. Вам бы лучше не дожидаться, пока этот зверь вырастет.
Вероника удалилась, и от воздуха отхлынуло то успокаивающее, тёплое сияние. Вновь опустевший кабинет погрузился в тишину, а Уилс Моэн всё ещё глядел в ту сторону, куда ушла Вероника.
И лишь долгое время спустя он покачал головой:
— Да и что толку от моих слов?
(Конец главы)