Глава 391 — День, когда пришла война

Владения Сесил, кабинет в резиденции лорда. Гавейн внимательно изучал донесение, только что доставленное Эмбер.

— Похоже, вести от 25-й бригады благополучно достигли ушей их хозяев, — Гавейн поднял голову и посмотрел на стоявшую рядом полуэльфийку. — В данный момент рыцари из более чем сорока больших и малых южных ленов уже собрались под знамёна графа Хосмана со своими оруженосцами и ополчением. Они уже совершенно не скрывают своих передвижений. Откликнувшиеся на призыв рыцари средь бела дня разъезжают по дорогам, и повсюду виднеются гонцы, передающие вести между дворянскими владениями.

— Вообще-то, когда дворяне проворачивают такие дела, они обычно и сами ничего не скрывают, — Эмбер небрежно взяла с гавейнова стола яблоко и, поднеся ко рту, быстро-быстро захрустела им, невнятно приговаривая: — По правде-то говоря, кроме Сесила с его Управлением военной безопасности, никому бы и в голову не пришло выдумать такую систему, как у тебя. Да если и отступить на шаг — обстановка уже и так такова, что прятаться им больше и незачем.

Гавейн презрительно хмыкнул и покачал головой:

— Теперь я жду только официальное послание. По заведённому у этих старых дворян обычаю перед началом военных действий они непременно пришлют какую-нибудь декларацию.

Эмбер перестала грызть яблоко и с недоумённым лицом спросила:

— Кстати говоря... Хотя Анзу и Тифон уже подписали мирный договор, но как только в Анзу вспыхнет гражданская война, неужто тифонцы и впрямь не разорвут договор немедля, чтобы добить лежачего?

Гавейн с некоторым удивлением посмотрел на Эмбер:

— А ты, оказывается, и до такого додумалась. Прогресс.

— Я, между прочим, и в обычные дни стараюсь думать! Просто у меня нет твоих грязных до невозможности тактик! — вытаращила глаза Эмбер, надув щёки. — И это я с самого начала хотела спросить, да только случая не подворачивалось!

Гавейн глядел на Эмбер, которая сейчас была по-настоящему рассержена, и невольно, с усмешкой покачал головой:

— Тифон, разумеется, не вступит в войну. По крайней мере, не сейчас.

Эмбер ничего не понимала:

— Почему?

— Тифон имеет дело с Анзу не одну сотню лет и прекрасно знает нрав анзуйцев, — с терпением пояснил Гавейн, попутно вставляя собственные догадки. — Помнишь, я специально уточнил у этого Клемента одну вещь? Подле тифонского императора тоже есть люди Культа Всеобщего Конца... Так что с самого начала всё это «мирное соглашение» было лишь одним актом пьесы, и пока что эта пьеса будет продолжаться. Розетта Август будет смотреть, как Анзу погружается в гражданскую войну, как Анзу в ближайшие годы увязает всё глубже, слабеет с каждым сражением, пока королевство почти не развалится на куски, — и только тогда он выйдет на сцену и пожнёт плоды. Но до той поры он ни за что не тронет Анзу, потому что знает: если Тифон нападёт сейчас, гражданская война в Анзу немедленно прекратится.

Эмбер заморгала и, кажется, поняла, что имел в виду Гавейн.

— Вторжение тифонцев мгновенно сплотит страну. Три герцога Пределов ещё не накопили друг к другу достаточной ненависти и, очень возможно, обратят оружие вовне, — Гавейн отложил донесение, а в голове его пронеслись образы и оценки трёх пограничных герцогов Анзу. — Виктория Вильдер с Севера выбрала путь опоры на марионеточного короля, чтобы стабилизировать страну. Сайлас Лоуренс с Востока избрал путь верности крови Моэнов, чтобы воссоздать величие Первой династии. Бард Вендел с Запада редко ввязывался в династические распри, но половина экономики Анзу зависит от его приграничной торговли... Какие бы роли ни играли трое герцогов в этой гражданской войне, сколь бы умны или глупы ни были их средства, по крайней мере в одном можно не сомневаться: каждый из них действует по собственной логике, чтобы сохранить это государство. Полагаю, Розетта Август это наверняка расследовал и уяснил.

Сказав это, Гавейн вдруг легонько вздохнул:

— Единственное, в чём я до сих пор не уверен, — это есть ли между принцем Эдмондом и тем тифонским императором некое «молчаливое взаимопонимание», не ведут ли они сейчас отчаянную игру... Если да, то смерть Франциска Второго достойна лишь величайшего сожаления.

— Просто погибнуть из-за пьесы и из-за пари за пределами сцены... — пробормотала Эмбер, глядя на яблоко в своей руке, и внезапно ощутила, что оно утратило всякий вкус. — Быть может, все ждали этой гражданской войны, и только этот старый король один искренне верил в мир... Как же мне всё-таки претит эта дурацкая дворянская логика.

В этот миг раздался стук в дверь, прервав разговор Гавейна и Эмбер.

Дверь кабинета отворилась, и на пороге возник могучий и рослый священник Райт.

Гавейн с некоторым удивлением посмотрел на единственного священника во владениях:

— Господин Райт, у вас дело?

— Лорд, — Райт слегка поклонился, а затем прямо заявил: — Я хочу отправиться на поле боя.

Гавейн на мгновение опешил. Вот уж чего он и впрямь не ожидал:

— На поле боя?

— Я видел известие в газете. Скоро ведь война? — Райт извлёк тот самый «экстренный выпуск», что он подобрал. — Я хочу принять участие.

Гавейн уже готов был объяснить ему, что нынешняя система профессиональных военных во владениях и структура командования совершенно не похожи на прежний хаотичный порядок частных дружин, но, увидев на лице Райта серьёзное выражение, он задал лишь один вопрос:

— Назови причину.

— Мне известно, что группа церковных священников и церковный рыцарский орден присоединились к армии южных дворян, — спокойно ответил Райт. — Я хочу получить возможность встретиться с ними лицом к лицу.

Гавейн долго молча смотрел на Райта и наконец легонько выдохнул:

— Ты, верно, знаешь, что Боевой корпус Сесила — не чета обычным дворянским дружинам. Здесь недостаточно просто обладать крепкими мускулами и записаться добровольцем, чтобы отвечать требованиям поля боя. К тому же в армии ныне нет официальной должности полкового священника.

— Знаю. Я видел те лучевые ружья. Это вещи, которыми я не умею пользоваться, и учиться на ходу, верно, уже поздно, — кивнул Райт. — Но я могу пойти в обоз, помогать возводить укрепления или выносить раненых. Я обучен перевязкам и неотложной помощи, знаю травы. Всё это, думаю, пригодится на поле боя.

— ...Санитарной службе нужны люди, — надолго задумавшись, Гавейн наконец кивнул. — Ступай к рыцарю Байрону и запишись. Скажешь, что я тебя послал. И ещё: лучевое ружьё и ручные гранаты всё же надо изучить. Я велю Байрону подготовить для тебя подобающее снаряжение. Пусть даже не достигнешь мастерства — на поле боя хотя бы сможешь защитить себя.

На лице Райта проступила улыбка. Он низко склонился в поклоне:

— Благодарю вас за понимание.

Затем он выпрямился и направился к двери, но не успел он толкнуть дверь, как Гавейн вдруг окликнул его сзади:

— Господин Райт.

Райт остановился и обернулся:

— Лорд?

— Встретиться лицом к лицу на поле боя со своими собратьями по церкви — это не то же самое, что вспыхнувшая драка на деревенской улице, — глядя в глаза Райту, спокойно произнёс Гавейн. — Ты точно всё обдумал?

— Обдумал, лорд, — очень серьёзно ответил Райт. — На поле боя, лицом к лицу с ними, — они уже будут настоящими врагами.

— Думать надо не только об этом, — строго проговорил Гавейн. — Я надеюсь, что прежде чем встретиться с ними, ты поразмыслишь ещё над одним вопросом... Ты веруешь в Святой Свет — или в Бога Святого Света.

Казалось, эти слова глубоко потрясли Райта. Этот могучий священник внезапно погрузился в краткое молчание, и лишь несколько секунд спустя он глубоко вздохнул и с поклоном произнёс:

— Я хорошенько поразмыслю над этим, лорд.

— Ты и впрямь отпустил этого верзилу? — как только Райт вышел, Эмбер не сдержала любопытства. — Ты же знаешь, у него больше нет Святого Света. Не считая крупной туши, он сейчас, по сути, обычный человек, да ещё и не проходивший подготовки в Боевом корпусе... Человек, который даже лучевого ружья ни разу в руках не держал, — не случится ли с ним беды на поле боя?

— Поэтому я и отправил его в санитарную службу, и, уверен, даже без защиты Святого Света Райт с его-то телесной силой способен постоять за себя, — покачал головой Гавейн. — Пусть идёт. Он человек веры. Надо же дать ему шанс проверить то, во что он так твёрдо верит.

Весна 736 года Анзу, последний день Месяца Возрождения. Всадник на рослом коне, с гербом графа Хосмана и чёрно-красным флажком в руке, въехал в пределы сесильского дозора по южному берегу Белой реки.

Гонца задержали на заставе, а привезённое им послание час спустя было доставлено Гавейну.

В резиденции лорда Гавейн принял из рук Эмбер это послание, которого он так ждал. Это было письмо на редкость официальное, можно даже сказать — торжественное. Его запечатали в лакированный тубус с золотой росписью и написали на тончайшем, прочном пергаменте чернилами с добавлением благовоний. Вычурным фигурным почерком и на невероятно вычурном дворянском наречии там было изложено то, чего Гавейн ждал уже давно.

Эмбер с любопытством вытянула голову из-за спины Гавейна, заглядывая в содержание пергамента. Она увидела дипломатическую ноту, составленную в выражениях чрезвычайно учтивых, но по содержанию ничуть не дружественную.

Граф Хосман и сорок три лорда Южных Пределов, что носят славные титулы и в чьих жилах течёт ортодоксальная кровь, шлют приветствие герцогу Гавейну Сесилу и выражают строжайший протест в связи с перебоями в поставках алхимических снадобий; строжайший протест в связи с резким скачком цен на руду, шахтное оборудование и металлические изделия; строжайший протест в связи с лишением дворянских привилегий и посягательством на окрестные владения со стороны рода Сесил. Они требуют, чтобы род Сесил немедля прекратил разрушение дворянского порядка, вновь восстановил в своих владениях дворянские привилегии и привёл к норме поведение тамошней черни, дабы этот пагубный дух не ширился далее и не затрагивал нравы других владений...

Они также перечислили длинный список злодеяний: Сесил повсеместно на Юге сманивает беженцев, проповедует еретические, противные канонам законы, даёт приют подозреваемым в культизме еретикам-иноверцам, в больших масштабах отпускает рабов, хватает «честных и законных купцов», злоумышлял низвергнуть владение Конд, втайне погубил прежнего виконта Конда и распускал лживые слухи о еретиках... Правда и ложь смешались в этих обвинениях, и в итоге набралось около полутора десятков пунктов, так что даже Эмбер изумилась.

И наконец, в самом конце послания прозвучало заявление: «Дабы отстоять порядок, мы не имеем иного выбора, кроме как прибегнуть к силе оружия для сего обращения».

Эмбер смотрела, как Гавейн серьёзнейшим образом дочитал письмо до конца, а затем увидела, как он с совершенно невозмутимым лицом взял лежавшее под рукой перо.

— Ты будешь писать ответ? — с любопытством спросила она.

Гавейн покачал головой и небрежно начертал в конце того самого письма одно-единственное слово:

«Ознакомлен».

— Отдай этому гонцу, — Гавейн вновь свернул пергамент и сунул обратно в тубус, передавая ошеломлённой Эмбер. — Пока ещё не поздно, пусть поспешит обратно с ответом. Оставлять его на обед не будем.

— Ты написал всего одно слово?! — Эмбер, казалось, всё ещё не верила тому, что увидела, и вновь и вновь переспрашивала. — Это же объявление войны! Разве нормальные дворяне в такое время не обмениваются сперва десятком посланий?

— Этого довольно, — с улыбкой ответил Гавейн. — А что до прочего ответа... граф Хосман его ещё увидит.

Эмбер с крайне озадаченным лицом ушла с «ответным посланием», а в это время в военно-промышленном цехе под началом Механической мануфактуры под личным контролем главнояйца Николаса один за другим ровнёхонько укладывались в ящик тяжёлые снаряды орбитального ускорителя.

На отполированной поверхности снаряда отчётливо виднелась строка свежевыбитых стальных литер:

«Уважаемый оппонент, здравствуйте. Это наш контраргумент».

В этот последний день Месяца Возрождения весть о гибели короля и о том, что герцог Восточных пределов поднял войска ради «возмездия», всё ещё была в пути, но первая битва, которой предстояло принести Анзу перемены, уже началась.

(Конец главы)