Глава 1161 — Без названия

После того как Рэндидли провел на удивление спокойные два часа в беседе с воодушевлявшимся на глазах Салазаром, он вернулся в свою палатку и с некоторым изумлением поймал себя на том, в каком хорошем настроении находится. Даже если время можно было провести с большей пользой, чем выслушивая очевидные небылицы, которые Салазар рассказывал о себе, Рэндидли не смог бы найти лучшего способа снять напряжение.

У Рэндидли были серьезные сомнения в правдивости слов Салазара, но это не имело никакого значения. Рэндидли пришел туда не для того, чтобы выводить змеелюда на чистую воду. Он просто пришел выслушать его, потому что за последние недели никто не обращал внимания на его подчиненного.

Это был акт доброты и ответственности. И, честно говоря… Рэндидли был удивлен тем, насколько приятное чувство это принесло.

Когда он отбросил собственное нетерпение, осталось лишь спокойное желание выполнить ту работу, которую он должен был сделать. Он был лидером. Его подчиненные были частью его ответственности. Чрезмерная концентрация на собственных трудностях могла казаться лучшим вариантом в краткосрочной перспективе, но из-за этого Рэндидли становился дерганым и словно надевал шоры.

Что отлично помогало для достижения конкретных целей, но вредило общей картине. А его амбициозные планы касательно Судьбы определенно требовали широкого взгляда, а не зацикленности на одной задаче. Ему нужно было ослабить давление на педаль газа и дать себе время, чтобы оценить ситуацию со стороны.

«Как и во всем остальном, Пустота не настолько осязаема, чтобы я мог придать ей форму силой», – подумал Рэндидли, глядя на потертый металл своей левой руки. — «Я думаю о форме, а затем отпускаю контроль, позволяя ей следовать по Пути, проложенному моей верой».

«Не все материалы, с которыми я работаю, могут быть металлом».

Конечно, за перерывом последовала работа.

Первым делом по возвращении в палатку Рэндидли занялся практикой Ритуалов Пустоты. Одна вещь, которую Рэндидли осознал, когда его разум наконец догнал его деятельное тело, заключалась в том, что ему не нужно было сразу тратить тот огромный запас Очков Пути, который он вскоре получит. Это была крайне досадная перспектива, но вполне разумная.

Просто он не захотел бы ждать, чтобы завершить свои Пути. Особенно те, что связаны с Иггдрасилем. Рэндидли не брезговал использовать некоторую помощь от Системы, чтобы лучше понять, как создавать свои образы.

К лучшему или к худшему, Рэндидли не получил новых уровней навыков, пока заново осваивался с Ритуалами Пустоты. После этого он вновь вернулся к размеренному нанесению Хроник Акаши на исполинский ствол Иггдрасиля. На этот раз он действительно получил еще один уровень в «Визуализации», сократив количество Очков Пути до активации Духовного навыка до одного.

Большую часть ночи Рэндидли без устали трудился своими ментальными пальцами, создавая формы, которые он постепенно представлял, ведя светящимися пальцами по глубокой коричневой коре. Хотя по большей части это было плодом воображения, он наделял смыслом каждую форму. Смелая форма. Коварная форма. Непостоянная форма. Упрямая форма. Линии изгибались и резко преломлялись, создавая целый пантеон образов для обширного повествования, которое тянулось за ним в его размеренном путешествии по ветвям.

Каждое прикосновение пальца заполняло мгновение в реальном мире, которое растягивалось, превращаясь в вечность. Когда он уставал, он смотрел вверх на шелестящий изумрудный полог Иггдрасиля и разминал пальцы. А затем продолжал работать.

Когда ему надоедало одно, Рэндидли менял формы. Когда хотелось смешать разные очертания вместе, он делал и это. Возможно, как и в случае с Пустотой, его движениями в основном руководили вера и инстинкт. Даже при том, что Рэндидли был весьма высокого мнения о собственных способностях, он не мог создать всё это в одиночку. Чем большую роль в конечном результате играли время и случай, тем лучше.

Помимо своей воли Рэндидли почувствовал, как отголоски манеры речи Салазара проникают в его узоры так, что это трудно было описать словами. Без заикания, но с тем же эпическим размахом, который заставлял обыденные вещи из жизни Салазара звучать исторически значимо.

Рассказывание историй никогда не было сильной стороной Рэндидли. Но именно этим и была данная летопись. Величественной историей обо всем сущем. Поэтому он использовал все доступные ему инструменты, чтобы добавить этой истории красок.

Почти вся ночь прошла подобным образом. Лишь благодаря мягкому напоминанию Абсолютного Расчета Рэндидли понял, как много времени пролетело. Когда снаружи начал пробиваться дневной свет, Рэндидли вышел из палатки и посмотрел вверх на скопление синих вен, которые плыли в вышине, подобно беспечным щупальцам медузы.

Реальный мир снова заявил о себе. Их отделяли считанные дни от крупнейшего столкновения с Пустотой в этой эпохе. Силы Пустоты зависли прямо над ними. У цели Рэндидли был четкий и неумолимо приближающийся рубеж. Если он не успеет закончить до прибытия Пустоты…

Зауна резко подняла голову, когда он вышел из палатки, и выпрямилась в поклоне, пока Рэндидли изучал небо.

Кивнув ей, Рэндидли спросил:

— Есть какие-то приказы сверху? Или движение со стороны Пустоты?

— Никаких, — тихо ответила Зауна.

Рэндидли почесал подбородок. Он не забыл слова Иллеота о том, что Принца Пустоты вот-вот вскроют. И Рэндидли не верил, что это внезапное затишье в атаках было простым совпадением.

Хотя из штаба ничего не сообщали, Рэндидли готов был поспорить, что силы Эфира получили очередное требование от сил Пустоты. Это было затишье перед бурей, пока лорд Милн выигрывал время, вскрывая Принца Пустоты. И как только Король Пустоты почувствует, что Принц уничтожен, на силы Эфира обрушится сокрушительный удар.

«Если бы я только мог понять, почему лорд Милн так уверен в себе», – Рэндидли прикусил губу. — «Частично это наверняка связано с присутствием Иллеота… но создание дубликата Вуаллы было планом Иллеота. Что с этого получил лорд Милн…? Неужели только силу Иллеота…?»

Даже чувствуя, что упускает что-то важное, Рэндидли заставил себя отпустить эти мысли. В конце концов, его главной задачей было стать сильнее до того, как обрушится удар. Всё остальное могло подождать.

— А Салазар? Куда он подевался? — Спросил наконец Рэндидли.

Зауна пожала плечами. — …Он решил побегать для разнообразия…

Это заставило Рэндидли слегка растеряться. «Полагаю… это хороший знак…? Надеюсь, наш разговор помог ему справиться со стрессом».

Так или иначе, этого было достаточно, чтобы убедить Рэндидли в том, что беседа принесла свои плоды. Поэтому Рэндидли вернулся в палатку и переключил внимание на Эссенцию Воспламенения, которая медленно усваивала воспоминания безэфесного клинка.

Когда он погрузился в эти ощущения, перед ним предстали знакомые образы.

Двое детей: одна – просто симпатичная девочка с каштановыми волосами, и другая – сияющая, словно утренняя заря. Две сестры-близнецы, рожденные с одной душой на двоих. Обе измученные ужасными болезнями, которые с возрастом проявлялись всё чаще.

Иллим, ничем не примечательный ребенок. И Рэдианс, золотая сестра.

Безэфесный клинок с её ужасной дрожью, из-за которой она оставалась прикованной к постели, и её сестра, страдавшая от приступов комы, которые на целые дни заставляли умолкать её звонкий смех.

Воспоминания об Иллим, сидящей в темноте и разглядывающей свое отражение в зеркале, задели глубокие струны души. Под её глазами залегли тени, а каштановые волосы безжизненно свисали.

Стиснув зубы, Рэндидли попытался унять эмоции. У него самого было слишком много подобных ночей. И хотя причина его потерянности была иной, само чувство оставалось тем же.

И всё же, пусть даже тень трагедии пропитывала каждый аспект жизни этих двух близнецов, за которыми Рэндидли наблюдал сквозь призму воспоминаний, они продолжали жить. Родители, возлагавшие на них такие большие надежды, чувствовали себя беспомощными. Они искали выход, но не находили его. Напряжение в доме росло по мере того, как девочки взрослели.

Воспоминания о днях рождения, которые Иллим пропускала, содрогаясь от приступов и сжимая простыни в кулаках, и воспоминания о днях рождения, когда Иллим сидела за столом с родителями в одиночестве. Дом вокруг них погружался в тишину.

Время неумолимо шло вперед.

Проблемы, очевидно, никуда не делись, но к ним привыкли. Иногда той или другой сестре приходилось пропускать домашние занятия, но в остальном жизнь текла с видимостью нормальности.

В один из светлых периодов, когда девочкам было по 15 лет и ни одна из них не пострадала ни от одного приступа за весь год, Иллим сказала своей Рэдианс:

— Это лучший год в нашей жизни. Надеюсь, твой… сон больше никогда не вернется.

— Правда? А я вот не уверена, — золотая сестра склонила голову набок, и её волосы качнулись, поймав свет. Затем она виновато улыбнулась. — Иногда эта жизнь так утомляет. Когда я сплю… ну. Я ведь всегда просыпаюсь совершенно отдохнувшей, правда?

Безэфесному клинку оставалось лишь поморщиться.

Конечно, воспоминания после этого идиллического времени быстро омрачились. В возрасте от 16 до 20 лет обе молодые девушки всё чаще страдали от своих недугов. Иногда доходило до того, что мучились обе одновременно, что стало совершенно новым испытанием для родителей.

Это послужило тревожным сигналом для всей семьи. Родители тут же бросились на поиски решения. Задействовались старые связи. Привлекались эксперты. Они были готовы заплатить любую цену за спасение.

Хотя её никто не спрашивал, у Иллим были свои мысли насчет выхода из ситуации. И в конечном счете это было то самое очевидное решение, которое старик подсказал им много лет назад. Одна из сестер должна умереть. После этого душа выжившей сестры больше не будет разделена между двумя телами. Она сможет жить нормальной жизнью.

Однако это осознание повергло её в бесконечную пучину депрессии. Потому что она изо всех сил старалась подойти к этому решению логически. Если говорить о любви… она нежно любила свою сестру. И всё же… Если взглянуть на всё беспристрастно, какая из сестер заслуживала жизни?

По сравнению с золотой сестрой Иллим не выглядела столь впечатляюще. Даже если в некоторых учебных дисциплинах она справлялась лучше, золотая сестра всегда сияла так ярко благодаря интуитивному пониманию вещей, что это полностью затмевало скромные успехи её сестры в других областях.

С точки зрения морального долга… Иллим также чувствовала себя беспомощной. Хотя она не помнила, когда именно это началось, она часто ловила себя на том, что просто помогает своей более приметной сестре. И поскольку она постоянно была в движении, Иллим определенно отдавала массу времени и сил тому, чтобы помогать Рэдианс.

А дела Рэдианс были невероятно хорошо продуманы. Она вызвалась помогать раненым солдатам с передовой и устраивала чудесные мероприятия в общине. Она неизменно оказывалась в центре внимания на любом празднике, обладая при этом сверхъестественным даром замечать человека, которому нужен был личный разговор, чтобы поднять настроение.

Когда она не пребывала в коме, золотая сестра буквальносияла.

Иллим – нет. Ответ на вопрос, кто должен умереть, казался очевидным.

Но безэфесный клинок до ужаса боялась смерти.

Впрочем, все эти мысли со временем отошли на второй план, когда истинный свет семьи сделал объявление: Рэдианс влюбилась. На 21-й день рождения близняшек планировалась её свадьба.

Именно в преддверии этого года симптомы сестер резко ухудшились.