Глава 171 — О том, как важно ценить деньги — 4

В комнате госпожи, как обычно, царили тишина и покой. За окном тянуло тёплым весенним ветром. Я принёс перекус и застал Оливию за письменным столом: она склонилась над большим листом картона и работала с таким видом, будто решала судьбу империи.

— Сначала согнуть влево...

Она прижала сгиб тонкими пальцами, удовлетворённо кивнула и снова взялась за картон.

— Потом ещё раз влево...

Оливия поджала губы от усердия. Я невольно замедлил шаг. Неужели это та самая посылка? Недавно она строго предупредила:

— Рикардо, когда привезут коробку, не смей её открывать.

— Почему?

— Там моё бельё.

После такого открыть хотелось ещё сильнее, но я проявил достойную уважения выдержку. Ещё совсем недавно я объяснял Оливии в письме, как заказывать доставку, а теперь она справилась сама. Было чем гордиться. Я остановился рядом.

— Госпожа.

— Угу.

Она даже не подняла глаз. Я помахал рукой перед её лицом, скорчил рожу, однако всё впустую. Оливия не замечала даже самого красивого дворецкого на свете. Вот, значит, как выглядит трудоголизм.

— Чем вы заняты?

— Складываю коробку.

— А зачем вам вдруг понадобилась коробка?

— Ну...

*Хрусть*

Оливия сложила картон пополам, придавила сгиб и тут же замолчала. Чем сильнее коробка обретала форму, тем меньше сил у неё оставалось на разговор. Я подождал, но продолжения не дождался.

— Госпожа!

— Ай!..

Оливия вздрогнула и вскинула голову. В глазах от испуга уже блестели слёзы, поэтому я улыбнулся как можно добрее.

— Зачем вы складываете коробку?

— А... На чём я остановилась?

— На слове «ну».

— Угу. Ну...

Она опять принялась за работу. Похоже, госпожа решила овладеть сложнейшим искусством многозадачности. Такими темпами ответ я получил бы к следующей весне. Я выхватил картон у неё из рук и спрятал за спиной.

— Ой?.. Рикардо тоже хочет складывать коробки?

— Нет.

— Давай вместе. Это весело.

Она протянула мне ещё один лист из лежавшей на столе стопки.

— Сомневаюсь.

Оливия натянуто улыбнулась.

— Очень весело. Смотри!

Она схватила новый лист и снова начала сгибать его с нарочито бодрым видом. По её лицу сразу стало понятно: больше всего на свете ей хотелось лечь и никогда не вставать. Я сел напротив и подпёр подбородок рукой.

— Так зачем вы это делаете?

— Я подрабатываю.

— Подрабатываете?

— Угу. Складываю коробки для пиццы.

Я посмотрел на её творение. Коробкой это можно было назвать только из жалости. Больше всего оно походило на голову Медузы, которую кто-то смял, а потом попытался вернуть в прежний вид.

— Боюсь, с этой работы вас тоже выгонят.

Оливия с серьёзным видом кивнула.

— Я тоже так думаю.

Она снова подвинула ко мне стопку картона.

— Будешь помогать?

— Нет.

— Почему?!

— Потому что это скучно.

— Помогай!

— Не буду.

— И-и-их!..

С того дня Оливия всерьёз увлеклась подработками. Стоило ей увидеть объявление в газете, как она тут же отправляла письмо работодателю. Сначала я был против. Мне не нравилось, что госпожа будет мучиться из-за каких-то грошей, но она упрямо твердила, что тоже хочет зарабатывать.

— Я буду работать!

— Я и так зарабатываю достаточно.

— Не хочу. Я тоже буду.

— Тогда я стану зарабатывать вдвое больше.

— Нельзя. Когда ты перенапрягаешься, становишься плохим человеком.

— Будто это новость. Я и без того плохой человек. Сегодня опять вытряс деньги из одного бедолаги.

— А... Точно.

— Вот именно.

В конце концов я решил, что самостоятельный заработок пойдёт ей на пользу. Заодно она научится ценить деньги и хоть немного общаться с людьми. Когда Оливия тыкала пальцем в очередное объявление и спрашивала: «Можно это?», я кивал. Так госпожа наконец перестала быть безработной. Ошибок, правда, хватало. Однажды она приклеивала глаза плюшевым медведям и случайно превратила всю партию в медведиц. В другой раз так увлеклась складыванием коробок, что пришлось доплатить заказчику за испорченный картон. А вышивку на платках она бросила после того, как в ярости швырнула пяльцы в стену.

И всё же Оливия не сдавалась. Я смотрел на неё и не мог не гордиться. Дарбав наверняка прослезился бы, увидев, как дочь пытается честно заработать. Жаль, фотоаппарата под рукой не было. Теперь госпожа сидела на кровати и шила мягкую игрушку. Стежки выходили кривыми, нитка путалась в пальцах, но она упрямо продолжала.

— Рикардо.

— Да?

— Не отращивай волосы.

Я взглянул в зеркало.

— Почему?

— Будешь некрасивый.

— С моим лицом любая причёска смотрится великолепно.

— Нет. Сейчас лучше всего.

Я тоже шил игрушку и не удержался от улыбки.

— Значит, сейчас я красивый?

Оливия замерла. Потом без всякой задней мысли улыбнулась.

— Угу. Красивый.

У меня вдруг запылали щёки. Госпожа заметила неладное, перестала шить и нахмурилась.

— А?.. Нет!

— Что именно «нет»?

— Я неправильно сказала. Ты некрасивый.

— Поздно. Вы уже признали моё неотразимое обаяние.

— И-и-их!

— Хи-хи.

— И-и-и-их...

Оливия сердито надулась, шумно выдохнула и наконец сдалась.

— Не красавец. Просто... смотреть можно.

Я рассмеялся.

— И на том спасибо.

Мне и этого было достаточно. Некоторое время мы работали молча. Игрушка Оливии уже почти появилась на свет, когда игла вонзилась госпоже в палец.

— А-а-а-ай!!!

Госпожа отбросила игрушку и торжественно объявила:

— Всё! Больше не буду!

Да. Именно за такие дни я и любил нашу жизнь.

* * *

В поместье Хистания было мрачно. Роуэн сидел в тёмном кабинете и смотрел на письмо, лежавшее перед ним.

[Приглашение на должность временного профессора Академии]

— Профессор Академии...

Для него это место хранило воспоминания двадцатилетней давности. Там он встретил соперника, впервые полюбил и обрёл людей, благодаря которым позже у него появились две дочери и сын. Академия стала началом его настоящей жизни. Только там он мог дышать свободно, вдали от отца, родовых обязанностей и бесконечных требований заниматься фехтованием. Роуэн невесело усмехнулся. «Неужели Ханна чувствовала то же самое?» Хорошим отцом он себя не считал. Род всегда стоял для него выше детей. Хистания нуждалась в достойном наследнике, а значит, следовало растить сильных и без сожалений отсеивать тех, кому не хватало таланта.

Он знал, что был холоден. И всё же продолжал цепляться за трусливое оправдание: с ним самим обращались куда хуже. Возможно, именно это оправдание однажды и погубило его дочь. Роуэн долго сидел неподвижно, решая, принять приглашение или, как обычно, ответить молчанием. Но в одном Роуэн не сомневался: ему хотелось увидеть младшую дочь.