Глава 354 — Этого недостаточно

Дата выхода оригинала: 24.04.24

— Сестрёнка… Да ты просто моя спасительница!

Расчувствовавшийся Оттавио полез обниматься, но Клементе поспешно увернулась от огромного брата.

— Т-только не создавай проблем… Сиди т-тихо… Хорошо?

— Ещё бы! Мы же будем жить в доме твоего мужа, на всём готовом!

Со стороны это казалось обычным разговором брата и сестры, но, прося «сидеть тихо», Клементе смотрела в упор на свою амбициозную невестку. Изабелла, скривившись от недовольства, сделала вид, что занята чем-то другим, лишь бы не встречаться с ней взглядом.

Клементе нервно цокнула языком.

И правильно ли я вообще поступаю?

***

Кардинал де Маре не мог пожаловаться папе Людовико на действия церковного судьи, присланного из Треверо. Пусть кардиналы и стояли во главе вверенных им регионов, по своей сути они всё равно оставались слугами Святого престола.

А вот короля Лео III, как светского монарха, ничто не сдерживало. Церковь и государство не должны были вмешиваться в дела друг друга. Однако нынешний инцидент вполне можно было расценить так, будто Церковь вышла за пределы своих полномочий и вторглась на территорию короны.

Весть о разорении дома Контарини заставила высшую знать сплотиться: все требовали, чтобы король разобрался в ситуации, и тот не стал медлить. Его совершенно не устраивало то, как стремительно возвышаются торговцы. Особой неприязни он к ним не испытывал, но его раздражало, что простолюдины, ранее не имевшие права голоса, вдруг начали объединяться.

Меньше всего Лео III хотелось, чтобы в стране стало ещё больше людей, на которых ему пришлось бы оглядываться. Ограничений у короля и без того было выше головы.

Он отправил к Святому Престолу посланника с жёстким требованием объясниться. И хотя Церковь явно превысила полномочия, после отправки письма король всё же ощутил тревогу. Духовная и светская власти не должны были конфликтовать, но если такое всё же случалось, победа в прошлом неизменно оставалась за Церковью. Светской власти, способной выстоять против угрозы отлучения, подкреплённой «Размышлениями», попросту не существовало.

Однако вместо упрёков и отговорок ему прислали предельно вежливое приглашение.

Кажется, произошло недопонимание. Прошу вас посетить Треверо, я хотел бы извиниться лично. Мы довольно давно не общались с Этрусским королевством, и я был бы безмерно рад встретиться для духовной беседы, дабы укрепить узы, связывающие нас как правителей.

В письме папа мимоходом называл их обоих «правителями», тем самым словно приподнимая Лео III до своего уровня.

Само по себе предложение было чистым безумием. Требовать от монарха покинуть свою страну? Да кто вообще даст гарантии безопасности?!

Но с другой стороны — на такое приглашение мог осмелиться только папа. Правители никогда не пересекали границ своих государств по одной-единственной причине: они никому не доверяли. Приедешь в гости, хозяин встретит тебя с распростёртыми объятиями, а потом посадит под замок — и всё, деваться некуда.

Но папа — наместник Небесного Отца на земле. И сам его сан не позволял опуститься до подобной грязи.

Король, разумеется, не питал иллюзий насчёт Людовико. Всем на Центральном континенте было прекрасно известно: у Людовико де Джустини совести отродясь не водилось. Лео III верил в другое — в святость самого сана.

Если папа провернёт такой фокус, весь континент просто содрогнётся. Ведь вся его власть держалась исключительно на святости.

Король потряс приглашением в воздухе и обернулся к своему секретарю Дельфиносе:

— Ну дела… Было ли вообще что-то подобное в истории?

Дельфиноса покачал головой:

— Нет… Ну, про эпоху Раттанской империи не скажу, а в наши дни — ни разу.

Лео III продолжал сверлить взглядом письмо. В любой другой день он бы просто швырнул этот кусок пергамента в камин. Зови его в такую смертоносную ловушку хоть самая прекрасная женщина в мире — он бы и глазом не моргнул. А уж письмо от старого хрыча Людовико и вовсе не стоило даже презрительного смешка.

Но последняя строчка письма всё же не отпускала короля.

Треверо, новая святая столица — это священная земля, сопоставимая с тысячелетним Йесаком… Визит Вашего Величества будет приравнен к паломничеству, и в качестве награды вам будут дарованы индульгенции…

Индульгенции.

На счету Лео III были самые разные грехи: от прелюбодеяния до убийств. Проще было бы пересчитать те заповеди, которые он не нарушал. И хотя король был мастером самооправданий, некоторые факты были настолько вопиющими, что тут пасовал даже его изворотливый ум.

Вспомнив пару моментов, за которые ему до сих пор было совестно, король нервно облизнул губы.

— Паломничество, значит… Была у меня в юности такая мечта.

Лео III и паломничество? Какая нелепость.

Почувствовав неловкость даже перед Дельфиносой, при котором он обычно не стеснялся в выражениях, король принялся бормотать какие-то сбивчивые оправдания.

Секретарь же ответил совершенно по-дурацки — он просто озвучил первое, что пришло ему в голову при слове «паломничество»:

— Принц Альфонсо уже побывал в Йесаке. Если он съездит ещё и в Треверо, то получит вдвое больше индульгенций.

На лице Лео III промелькнуло странное выражение.

А что, если послать кого-то другого, а индульгенции забрать себе?

Впрочем, король ещё не совсем выжил из ума.

— Выясни, кому ещё папа разослал эти приглашения.

Старый хитрый лис не собирался совать в пасть тигра ни свою собственную голову, ни тех, кто ему принадлежал.

***

— Вот это я понимаю! — С блаженным видом барон Кастильоне погладил усы. Это была его излюбленная привычка в моменты особого самодовольства. — Показали этим заносчивым вельможам, где их место! Ха!

За маркизом Чапинелли, одним из самых влиятельных людей при дворе, числился небольшой личный должок. Маркиз был жутким подкаблучником, и свободных денег у него отродясь не водилось, так что Кастильоне одолжил ему некоторую сумму на покрытие карточных долгов и содержание любовницы. В масштабах торговой гильдии это было ерундой, но для отдельного человека казалось весьма солидной суммой.

— Кто долги не возвращает, тот по заслугам получает! Вот так-то!

Когда-то они общались как братья, и Чапинелли даже протащил Кастильоне в расширенный состав Королевского совета. Но на этом всё. Стоило деньгам перекочевать в карман маркиза, и дружба испарилась. После этого с ним стало невозможно даже встретиться.

Поначалу, когда Кастильоне требовал возврата, Чапинелли униженно умолял об отсрочке, но потом просто хранил ледяное молчание.

Пусть это ничтожество хоть трижды кичится своим титулом, против денег не попрёшь!

Выходит, этот порыв всё-таки дошёл до адресата. В тот самый миг, когда барон твёрдо решил продать долг монастырю, чтобы публично опозорить избегавшего его Чапинелли, маркиз вдруг вышел на связь первым. Казалось, мстительные мысли барона передались прямиком маркизу.

— Послушай, Кастильоне, — сказал тот. — Мы, конечно, давно не общались, но, как ни крути, у нас общие корни.

Земли маркиза Чапинелли располагались неподалёку от владений Гуальтьери, откуда был родом дом Кастильоне. Так что в широком смысле они были земляками.

— Аристократы востока никогда не забывают своих. Понять друг друга можем лишь мы сами — люди благородной крови.

Маркиз окинул барона проникновенным взглядом. Это было ему совсем не свойственно.

— Его Величество вскоре учредит комитет по новому налогу с купцов.

Недавно король объявил о снижении подушного налога для землевладельцев и о введении нового сбора с торговцев. Своя логика в этом была, поскольку урожайность сельского хозяйства падала, а торговля приносила всё больше доходов.

Однако купцы, само собой, были крайне недовольны. Они жаждали получить право голоса в вопросах нового налога — чтобы по возможности свести поборы к минимуму.

— Не хочешь войти в этот комитет? Я от души порекомендую тебя королю. — Маркиз осторожно покосился на барона и торопливо добавил: — И, разумеется, верну долг. Старина, ты даже не представляешь, какой отвратительной мегерой стала моя жена в последнее время…

Маркиз выплатил часть процентов, подписал документ о признании долга, который протянул ему барон, и даже пообещал взять младшего сына Кастильоне в товарищи по играм своему третьему сыну. Но больше всего барону польстила одна-единственная фраза.

«Мы сами — люди благородной крови…»

Эти слова разом смыли всю горечь тех лет, когда он только перебрался в столицу чуть ли не простолюдином и отчаянно пытался закрепиться в свете. В прошлом он был вассалом маркиза Гуальтьери, а значит, до сих пор был обязан кланяться любому члену этого дома при встрече в столице.

Самому гнуть спину было ещё терпимо, но заставлять собственных детей раболепно склоняться перед малолетним сыном маркиза — это было просто унизительно. А теперь Чапинелли, такой же маркиз, как и Гуальтьери, перечеркнул это одним словом.

«Мы».

Его план со старшей дочерью провалился. Но если женить младшего сына на девушке из высшей знати, можно умирать со спокойной душой. А уж если девушка окажется из восточной знати, как Чапинелли… О большем и мечтать нельзя.

— Это твоя заслуга! Великое дело сделал! — нахваливал барон зятя, который был ненамного младше него самого. — Пост главы Торговой ассоциации у тебя в кармане! Считай, всё уже твоё!

Затем он повернулся к Камелии. Посвежевшая, сияющая, сейчас она казалась ему подарком судьбы.

— Дочка, уж теперь-то ты довольна?

За прошедший месяц Камелия окрепла и стала чаще выходить из спальни. Её кожа вновь дышала здоровьем, на губах играла лёгкая улыбка.

Лишившись особняка, Оттавио перестал появляться во дворце. Никто его не гнал, но ему, видимо, было просто стыдно показаться людям на глаза. Камелия знала его лучше других: слабовольный Оттавио ломался от малейшей неудачи.

Решение суда ещё не было исполнено, и в особняк Контарини пока никто не въехал, но Камелии хватало и этого. Она точно знала: Изабелла и Оттавио глубоко несчастны. Большего и не требовалось.

— Отец, я… — начала было Камелия.

— Нет. Я недоволен, — раздался густой бас Карузо.

Барон и Камелия удивлённо обернулись.

— Тесть, я совершенно недоволен, — отчеканил тот.

Он словно пережёвывал эти слова и проговаривал их не столько для барона, сколько для себя.

— Я уже двадцать лет в торговом деле.

Он посмотрел в окно. В памяти пронеслось прошлое: как он дрался за кусок еды на пристани; как мальчишкой чудом прибился к гильдии и начал постигать ремесло; как годами шёл к успеху, получая удары в спину и обрастая панцирем.

— И эти годы научили меня одному, — процедил он сквозь зубы. — Ввязался в драку — перережь врагу глотку. Либо вообще не начинай.