Глава 366 — С гордо поднятой головой
Дата выхода оригинала: 05.06.24
В особняке барона Кастильоне раздался рёв:
— Гуальтьери, тупой ублюдок, ты всё ещё думаешь, что я твой вассал?!
Хотя вызвать его пытался маркиз Гуальтьери, за ним прислали какого-то виконта, чьего имени барон даже не помнил.
Кастильоне с наслаждением рявкнул на посланника:
— Так и передай этому маркизу: ну и что с того, что он маркиз?! И ты! Чтобы ноги твоей здесь больше не было!
Это было воистину диковинное зрелище: барон орал на виконта, а через него — и на самого маркиза. Камелия, приехавшая навестить отца и сидевшая с ним за чаем, почему-то почувствовала, что подобную картину она увидит ещё не раз.
В Этрусском королевстве тысяча сто двадцать седьмого года всё решало золото. Аристократия была вынуждена склонить головы перед этим новым владыкой, и старый порядок неумолимо трещал по швам.
Барон Кастильоне зычно крикнул:
— Эй, люди! Укажите гостю на дверь!
— Слушаемся!
Воодушевлённые слуги дома Кастильоне с радостью накинулись на вассала маркиза Гуальтьери. Тот, никак не ожидавший подобного обхождения, отчаянно воскликнул в последней попытке достучаться до барона:
— Кастильоне! П-послушай, ты и впрямь так со мной поступишь?!
Тон его был фамильярным. Учитывая, что их семьи когда-то были вассалами дома Гуальтьери, возможно, в прошлых поколениях между ними и существовала какая-то связь. Но барон совершенно не помнил этого лица. Долги и обиды его рода остались в прошлом: они оборвались в тот самый миг, когда его, загнанного в угол и едва не забитого розгами на востоке, вынудили бежать в столицу.
В каком-то смысле барон считал, что сполна расплатился по всем счетам. Он сделал всё, что должен был, и теперь его волновали только его собственные, личные долги и обиды. А этого типа он видел впервые в жизни.
— Эй, ты. Как там тебя? А, неважно. Можешь не отвечать. Всё равно забуду.
Знакомиться им и не придётся. Три дня назад зять барона был избран председателем Торговой ассоциации. А в сочетании с королевским эдиктом, оглашённым сегодня в Палаццо Карло, это означало, что зять стал лидером Унисолы — нового вольного города.
Унисола на глазах превращалась в третий по значимости город Этрусского королевства, уступая лишь Сан-Карло и Таранто. О подобном большинство феодалов не смели даже заикаться.
Но эта слава принадлежала не только дому Вителли. В следующем месяце на регулярном заседании сам барон Кастильоне должен был войти в Совет семи, определявший будущее Унисолы. Поскольку в Совет входили семьями, с участием домов Вителли и Кастильоне он отныне будет именоваться Советом девяти. Какой-то жалкий вассал маркиза Гуальтьери, будь он хоть виконтом, хоть графом, теперь не имел права даже сесть с бароном за один стол.
Барон ухмыльнулся, глядя на безымянного виконта.
— Долг преданного вассала перед господином берёт начало в господской милости.
Это было естественно: тот, кто стоит выше, способен дать больше. За помощь в неурожайный год, за спасение во время стихийных бедствий и болезней сюзерен получал взамен вассальную клятву верности.
— И что же получил от маркиза Гуальтьери ты?
Взгляд виконта дрогнул. Он явно перебирал в уме всё полученное.
— А я? Я-то что получил от маркиза?! — Голос Кастильоне начал срываться от возбуждения. — Он платит мне жалованье? Ищет торговых партнёров? Даёт мне крышу над головой? Или, может, он хотя бы защищает меня в высшем свете?!
В роскошной гостиной дома Кастильоне раздался звенящий голос старого барона:
— Ничего!
На его шее вздулись вены.
— Если Гуальтьери хотел от меня преданности истинного вассала, он должен был как минимум защитить мою дочь, когда случилась та беда! Мою дочь! Хотя бы её!
Когда Изабелла де Контарини не пустила Камелию на приём, устроенный ателье синьоры Раджоне, маркиза Гуальтьери была среди гогочущей стайки знатных дам.
Барон сверкнул глазами.
— Моя дочь рухнула на землю, истекая кровью! И эта стерва мало того что не помогла — она ещё и в спину ударила?!
Хотя самого барона там не было, он отчётливо видел, с каким выражением эта прожорливая, алчная баба высмеивала его дочь, глядя на неё сверху вниз.
— Если уж она не могла их остановить, то должна была хотя бы меня предупредить! Но нет! Она просто стояла там, сложив руки на груди, и гоготала вместе с остальными?!
Виконт об этом слышал впервые. Опешив, он замахал руками:
— А… нет, погоди… быть такого не может…
— Ты служишь этому проклятому дому! И должен лучше других знать, что от этой дряни можно ожидать и не такого!
Виконт и сам не мог этого отрицать. Маркиза была жадна, обожала крутиться в стае благородных дам, и вокруг неё всегда клубились какие-то мелкие сплетни. Даже воспоминаний о её поведении дома хватало, чтобы отбить у виконта всякое желание вставать на её защиту. Он застыл, не произнеся ни слова.
— Думаешь, раз эти господа так легко ударили в спину мне, то не ударят в спину тебе?! Думаешь, если они сотворили такое с моей дочерью, то не сделают того же с твоей?!
Молчание виконта становилось всё тягостнее.
— Понял меня? Да даже если Гуальтьери притащит тысячу золотых и будет на коленях умолять, я с этим семейством больше никаких дел иметь не желаю! — Барон замотал головой. — Тем более что золота-то у меня теперь побольше, чем у него! А ну, пошёл вон отсюда! И чтоб ноги твоей в моём доме больше не было!
Слуга барона приблизился к виконту и вежливо указал ему на дверь.Крыть виконту было нечем. Семья Гуальтьери действительно провинилась, и они ничего не могли предложить барону Кастильоне, чтобы хоть как-то искупить свою вину.
Единственное, что оставляло крохотную надежду всё исправить, — это искренние извинения самого маркиза, но виконт, будучи простым вассалом, пообещать их не мог. Не проронив ни слова возражения, он молча пошёл за слугой к выходу.
Когда безымянный виконт удалился, сидевшая позади отца Камелия окликнула его. Глаза её уже были на мокром месте:
— Папа…
С тех самых пор, как Камелия потеряла ребёнка, барон Кастильоне при малейшем поводе звал её к себе и пичкал сладостями, подозрительными соками, которые считались целебными, и прочей снедью. Камелия обняла отца со спины.
— Папа… Я так тронута.
Всю жизнь он казался ей далёким и чужим. Камелия считала, что золото интересует его куда больше собственных детей. Но сегодня он решительно встал на её защиту и разорвал отношения с теми, кто причинил ей боль.
Камелия часто моргала, пытаясь сдержать подступившие слёзы. А вот барон Кастильоне, напротив, одеревенел, вытянувшись как палка, и неловко выкрикнул:
— Ч-что… что такое?!
Дочь прижалась щекой к его спине.
— Ты поссорился с домом Гуальтьери из-за меня… По правде говоря, ты ведь хотел выдать меня замуж в знатную семью, но с радостью одобрил мой нынешний брак…
— Кхм! Кхм-кхм! — барон громко откашлялся. — Э-это я решил не только из-за тебя!
В кои-то веки он начал запинаться.
— Торговый дом «Боканегро» разросся так сильно, что уже начал мозолить мне глаза. Слияние наших капиталов пойдёт нам только на пользу! — Лицо барона залилось краской. — И вообще, Гуальтьери просто не повезло! Вот так-то!
Камелия тихо хихикнула и шлёпнула отца по спине.
— Ой, папа, ну ты даёшь.
— Больно же, девчонка! — взвизгнул барон.
— Да ладно тебе. — Камелия ударила его ещё раз.
— Ай! Правда больно!
Жалея дочь после выкидыша, барон скармливал ей всё, что в народе считалось полезным, но, судя по всему, это лишь придало ей недюжинной силы. Увидев, что дочь снова заносит руку, барон Кастильоне бросился наутёк.
***
Ариадна тщательно готовилась к поездке в Треверо. Первым делом она взяла записку, которую Альфонсо когда-то попросил её сохранить.
Убейте или нанесите равноценный ущерб Ариадне де Маре — незаконнорождённой дочери кардинала де Маре из епархии Сан-Карло, столицы Этрусского королевства.18 марта 1123 годаЛариесса де Валуа
В этих строках сквозила неприкрытая, первобытная злоба. Сохраняя бесстрастный вид, Ариадна открыла сейф, достала листок и спрятала его на самое дно багажа. Но внутри у неё всё равно было неспокойно.
Подумать только… дойти до такого, лишь бы от меня избавиться…
К чужой ненависти со временем привыкаешь, но совсем уж равнодушной к ней не останешься. Её положение было ещё терпимым, ведь её ненавидели не за то, кем она была, а за то, чем она владела — любовью Альфонсо. По-настоящему трудно переварить лишь бесконечную, беспричинную злобу. Если же у ненависти была причина, это смягчало удар.
Ариадна решила посмотреть на ситуацию с хорошей стороны. Способность сохранять бодрость духа даже в худших обстоятельствах была одним из главных её достоинств.
В любом случае, благодаря этой записке мы навсегда попрощаемся с Лариессой.
На самом деле Ариадна не питала отвращения к чужой жадности. У каждого в жизни должна быть какая-то желанная цель. Немногие женщины, родившиеся в семье великого герцога без реальной власти, упустили бы шанс выйти замуж за принца Этрусского королевства и остались бы при этом благородными и совестливыми до самого конца.
Но если она пошла на такое и потерпела неудачу… она заплатит.
Идя на риск, ты должен взвесить, что можешь получить, а что потерять, и быть готовым к провалу. Если ты выигрываешь всегда, это уже нельзя назвать риском — такова уж его природа.
Если эта записка станет достоянием общественности, Лариессе лучше навсегда отказаться от замужества и переезда в Этрусское королевство.
Иностранка устроила заговор с целью убийства этрусской подданной, чтобы заполучить место супруги принца? Да ещё и покушалась не на кого-нибудь, а на Святую из приюта Рамбуйе, заслужившую всенародную любовь во время эпидемии чумы?
В Этрусском королевстве и без того царила неприязнь к галликанцам. А уж ожидания от будущей супруги принца — «невестки нации», обязанной быть безупречно скромной и кроткой, — были таковы, что эта новость стала бы искрой, брошенной в пороховой погреб. После такого Лариесса просто не смогла бы исполнять роль принцессы. Да и найти другого нормального жениха с такой оглаской стало бы невозможно.
Поэтому Ариадну не особо беспокоили разговоры о том, что Альфонсо, возможно, уже связан узами брака с Лариессой. Чтобы сохранить записку в тайне, той стороне придётся пожертвовать всем. Пусть сама Лариесса устроит истерику и перевернёт всё вверх дном, наотрез отказываясь соглашаться, но её отец, великий герцог Эд, определённо пойдёт на эти условия.
Ариадна улыбнулась.
Да. На этот раз мы окончательно попрощаемся с Лариессой де Валуа.
Она была в этом абсолютно уверена.
***
А вот кардиналу де Маре уверенности не хватало. Чем ближе становился день отъезда, тем тревожнее становились его бессонные ночи.
Отлучение…
Сначала он не мог в это поверить. Затем впал в ярость. Но чем больше тревожные мысли цеплялись одна за другую, тем яснее кардинал понимал: ему остаётся лишь смириться с этим страхом.
Возможно, после этой поездки в Треверо меня отлучат, и я потеряю всё, что имею.
За эти годы он натворил слишком многое. На совести камнем лежал инцидент с чёрной магией Лукреции. Служанку, которая была в этом замешана, убрали, чтобы она не заговорила. Остальным людям вроде бы можно было доверять, но появись хоть крупица свидетельских показаний — и это станет его концом. Как тут было не паниковать?
Помимо этого, хватало и других поводов для беспокойства. Кардинал лично перечитал все написанные им за эти годы богословские труды в попытках найти хоть что-то, к чему можно было бы придраться, обвинив его в ереси. Но объём текстов был колоссальным, а сам он не мог оценивать свои работы объективно. В итоге он просто свалился без сил под грудой бумаг.
И сегодня, в день отъезда, он был уже наполовину отрешён от мира.
Ариадна, вторая дочь, сопровождавшая его в этой поездке, учтиво поторопила его:
— Отец. Все уже ждут вас на первом этаже.
Единственный ребёнок, который у него остался. Когда-то этот дом был полон голосов четверых детей, но после смерти Лукреции всё это исчезло без следа.
— Да…
Кардинал спускался по крутой центральной лестнице особняка де Маре. По пути он ловил себя на совершенно абсурдной мысли: а не были ли Лукреция и её дети лишь миражом, созданным с помощью чёрной магии?
Опираясь на дворецкого, кардинал вышел наружу. Тяжёлые дубовые двери распахнулись, и холл тут же залил слепящий, слишком яркий для его старческих глаз солнечный свет позднего лета Сан-Карло. А следом землю сотряс оглушительный рёв:
— Приветствуем Ваше Высокопреосвященство!
— Saluto!
— Да хранит вас Господь, Ваше Высокопреосвященство!
Парадный двор особняка был до отказа забит тяжеловооружёнными воинами в чёрных шлемах и пёстрых доспехах. Они заняли всё свободное пространство во дворе и, не уместившись там, выплеснулись даже на пустырь за воротами.
Сквозь толпу, расталкивая людей, вперёд вышел поджарый молодой человек. Телосложением он немного уступал принцу Альфонсо.
— Ваше Высокопреосвященство! Графиня де Маре! Я прибыл, чтобы сопроводить вас!
Это был Манфреди, назначенный адъютантом для поездки в Треверо. Кардинал де Маре только открыл было рот, чтобы поприветствовать его, как вдруг сзади выросла тень, полностью заслонившая адъютанта. Кардинал непонимающе заморгал подслеповатыми глазами, силясь разглядеть происходящее, и тут прямо перед ним, медленно ведя коня, возник всадник в серебряных доспехах.
Сквозь толпу к нему выехал сам принц Альфонсо.-------------Прим. перев.: записка Лариессы — договор с герцогом Миреем из главы 133. Альфонсо попросил Ариадну сохранить её в главе 162.