Глава 75 — Без названия

Бам! — с этим звуком один из кардиналов, на вид которому было чуть за сорок, вскочил, едва не опрокинув судейскую скамью.

— Это кощунственное заявление! И кто знает, продиктовано ли ее поведение тогда благородным материнством или же чистой воды симпатией между мужчиной и женщиной!

— Кажется, его высокопреосвященство Дуарте — обладатель крайне утонченной натуры, раз способен испытывать «определенные» чувства даже к собственной матери.

— Вы заходите слишком далеко! Как вы смеете сравнивать мачеху, которая старше пасынков всего на пару лет, с матерью, которая выносила и родила ребенка в муках?!

— Выходит, моя сестра, которая дорожит наследным принцем больше всех на свете, тоже не обладает должными «материнскими качествами»?

— Я... я не это имел в виду! Ситуации Ее Величества императрицы и леди Нойванштайн абсолютно разные! И возраст, и сами выдвинутые обвинения...

— И кто же выдвинул эти обвинения?

Это сказал не герцог. Слово внезапно взял Джереми, который до этого момента хранил гробовое молчание на месте свидетеля. В ту же секунду в зале суда, где еще мгновение назад кипели страсти, стало по-настоящему холодно — будто на всех плеснули ледяной водой.

— Ну, это...

Кардинал, который только что с торжествующим видом собирался что-то возразить, наткнулся на горящий темно-зеленый взгляд Джереми и запнулся, поспешно отводя глаза. Его можно было понять. Если бы взглядом можно было растерзать человека, от этого кардинала уже давно осталась бы лишь бесформенная груда плоти.

Говорят, мало кто знает истинную силу святых рыцарей, ведь они не участвуют в турнирах и служат лишь Церкви. Но даже эти рыцари сейчас смотрели на Джереми с нескрываемым напряжением. Несмотря на то, что он был здесь лишь в качестве свидетеля и без оружия, прямо перед ними сверкал глазами разъяренный лев, обладающий сокрушительной мощью.

— Кхм, не так важно, кто выдвинул обвинения. Мы здесь для того, чтобы обсудить пригодность вдовствующей маркизы Шури фон Нойванштайн к роли главы дома. Даже если до сих пор ничего не случилось, кто знает, что будет в будущем? Если бы маркиза действительно хотела лишь исполнить волю покойного мужа без всякого корыстного интереса, она бы нашла подходящую партию для наследника, как только он достигнет совершеннолетия. Однако на данный момент ни сама маркиза, ни сэр Джереми, находясь в самом расцвете сил, не состоят ни в каких нормальных и привычных отношениях с противоположным полом. Согласно обвинению, связь между этими двоими больше напоминает отношения любовников, нежели матери и сына. Есть ли у вас возражения?

— Мне даже сказать на это нечего. Похоже, восемьдесят процентов молодежи империи должны зайтись в рыданиях, раз за отсутствие личной жизни теперь вешают грех инцеста.

— Возможно, это звучит сурово, но ваше положение нельзя сравнивать с детьми, выросшими в нормальной обстановке.

— По-моему, наше положение куда нормальнее, чем у бастардов священников.

От этого едкого и пропитанного сарказмом замечания Джереми лица большинства кардиналов и даже самого Папы мгновенно посинели от ярости. Естественно, еще один кардинал в гневе вскочил со своего места.

— Да как... как вы смеете! На кого вы сейчас пытаетесь возвести богохульство?!

— Я не называл имен.

— Ах ты... ах ты!..

В этот момент Элиас, который с самого начала суда сидел рядом с братом и, не поднимая головы, сверлил взглядом пол, тоже вскочил. Пока присутствующие замерли, переводя на него взгляд, Элиас с лицом, искаженным от ярости, обвел аудиторию глазами и прорычал сквозь зубы:

— Мы говорим, что она наша мать! По какому праву вы здесь рассуждаете о ее пригодности, вы, чьи мозги забиты дерьмовыми фантазиями о...!

Пожалуй, нет смысла цитировать всё, что выкрикнул Элиас. В своем потоке аморальных и кощунственных слов он совершенно не заботился о чувствах высокопоставленных особ, собравшихся здесь, поэтому вскоре святые рыцари схватили его и вывели из зала суда.

— Это все свидетельские показания? — пробормотал Папа, цокая языком с видом человека, которому всё это смертельно надоело.

В ответ один из кардиналов поднял левую руку. Через мгновение из толпы зрителей вышла прелестная золотоволосая девушка и грациозно направилась к месту для свидетелей. Это была Рэйчел.

— Леди Рэйчел фон Нойванштайн, замечали ли вы хотя бы малейшие подозрительные признаки в отношениях между вашей матерью и братом? Что бы вы ни сказали здесь, Церковь защитит вас, так что не бойтесь и говорите правду.

На этот вопрос, заданный заискивающим тоном одним из плешивых кардиналов, Рэйчел ответила не сразу. Она на мгновение сложила руки и закрыла глаза, словно в молитве, а вскоре ее хрупкие плечи начали мелко дрожать. По залу пронесся шепоток, и кардинал, будто только этого и ждал, поторопил ее:

— О, кажется, вы сильно напуганы. Всё хорошо, не бойтесь, расскажите всё как есть. Каким вы видите свою семью...

— Хнык... Простите меня, ваше Преосвященство. Ваше Святейшество. И Ваше Императорское Величество. Пожалуйста, не отнимайте у нас маму. Если мы потеряем ее из-за этой лжи, похожей на дешевый третьесортный роман, я... хнык! Как все знают, она — единственный человек, который заботился о нас с тех пор, как мы лишились родителей в раннем детстве и когда даже родственники отвернулись от нас. Умоляю, не забирайте нашу маму. У-у-у-а-а...

— Нет, эм, леди...

— Говорят, что семья — это узы, которые нельзя разорвать даже небесным законом, так почему же вы подвергаете нас такому испытанию? Почему милосердные Отец и Матерь столь суровы именно к нам! Мало того, что мы в раннем возрасте лишились родителей, так еще и это... хнык...

...Пожалуй, только я и Джереми понимали: в этот момент Рэйчел разыгрывала невероятно искусный спектакль.

Наша маленькая леди была бесконечно далека от того, чтобы вот так взывать к чужому состраданию и молить о жалости слезами. Напротив, удивительно, что она, подобно Элиасу, не начала осыпать всех присутствующих отборной бранью прямо посреди Священного суда. И всё же, глядя на её слезы, у меня сжималось сердце.

Ропот в зале, пропитанном смесью жалости и замешательства, становился всё громче. Услышав этот душераздирающий призыв маленькой девочки, несколько знатных дам потянулись к платкам, а мужчины вокруг всем своим видом показывали, что тоже не прочь ими воспользоваться. Если бы святой рыцарь, подошедший по знаку поспешно махнувшего рукой кардинала, не увел её, Рэйчел наверняка на этой волне осела бы на пол и устроила полноценное шоу с рыданиями.

— Кхм, тогда спросим саму подсудимую. Леди Нойванштайн, вас обвиняют в том, что вы состоите в физической или духовной связи со своим законным старшим сыном, сэром Джереми фон Нойванштайном, которую никак нельзя счесть отношениями матери и ребенка. Учитывая ваше прошлое, окружение и нынешнее поведение, эти обвинения нельзя назвать совсем уж беспочвенными. Есть ли у вас возражения против этих подозрений?

Сама попытка судить о «духовной связи», не говоря уже о физической, была абсурдна. Как можно доказать то, что в сердце? И что они вообще знают о том, как я жила? Я чувствовала на себе сотни пронзительных взглядов, но изо всех сил старалась сохранять спокойствие.

— Нет.

— Нет?

— Сама реакция на подобные подозрения в адрес матери — это нечто противное самой природе, поэтому у меня нет возражений. Я лишь хочу спросить об этом всех матерей, оказавшихся в моем положении.

Воцарилась тишина. Ледяное, удушающее безмолвие на мгновение, показавшееся вечностью, окутало пространство под огромным куполом суда. Кардинал, сверливший меня взглядом, наконец отвернулся и произнес:

— Ваше Святейшество, я прошу вызвать свидетеля.

— Разрешаю.

С тяжелым скрипом отворились массивные мозаичные двери. Как и все остальные, я повернула голову, чтобы увидеть, кто это. И в тот же миг буквально заледенела.

— Я, Стелла фон Игхёфер, именем Отца и Матери клянусь перед Его Величеством императором и Его Святейшеством Папой говорить только правду.

— Кто это? — ошеломленно спросил император.

Кардинал, затребовавший вызов, ответил:

— Это виконтесса Игхёфер, мать маркизы Нойванштайн.

— Насколько мне известно, со времен свадьбы маркизы они не поддерживали никаких контактов. О чем же она может свидетельствовать?

— Нам известно, что она располагает информацией о семейной жизни маркизы и о вероятности выдвинутых ныне подозрений.

Гордо вошедшая на место свидетеля немолодая дама с побледневшими розово-седыми волосами и травянисто-зелеными глазами. Это была моя мать, виконтесса Игхёфер.

И вправду, третьесортный фарс. Дочь на Священном суде по обвинению в связи с пасынком, и мать, явившаяся дать показания против нее. Для зрителей не могло быть развлечения увлекательнее.

Что ей пообещали за это? Глядя на нее, я наконец поняла, почему сто лет назад так легко и абсурдно процветала охота на ведьм.

— Информация о семейной жизни и нынешних подозрениях... Сомнительно, что мать, не общавшаяся с дочерью годами, владеет какими-то ценными сведениями.

На это язвительное замечание герцога Нюрнберга, который даже не пытался скрыть презрения, моя мать, на удивление, даже не вздрогнула. Напротив, она горько усмехнулась и ответила:

— Это ребенок, которого я выносила и родила. Даже если дочь годами не желала видеть меня, найдется ли мать, не знающая чувства своего дитя?

— Не похоже на слова матери, которая пришла выдвигать обвинения против собственного ребенка.

— Я пришла сюда не с этой целью. Я лишь хочу, чтобы моя дочь как можно скорее вернулась на путь покаяния. И перестала пользоваться своей миловидной внешностью, заставляя мужчин выбирать худшее в себе.

В отличие от герцога и императора, чьи лица выражали крайнее недоумение (мол, «что это вообще за существо такое?»), Папа, чье властное лицо оставалось невозмутимым, величественно задал вопрос:

— «Худшее в себе»? Что именно вы имеете в виду?