Глава 74 — Без названия

— Поэтому, пожалуйста, помогай мне в делах моего рыцарства.

— А?

— В конце концов, тебе ведь нужен хоть кто-то, кто будет тебя защищать. Если понадобится, зови в любое время. Например, когда эти котята из твоего дома начнут трепать тебе нервы или если от них будет совсем никакой пользы.

Тон был шутливым, но его спокойные, глубокие синие глаза смотрели предельно серьезно. И я не смогла ответить, что это невозможно. Может, просто не хотела показаться смешной, слишком серьезно отреагировав на его шутку. Поэтому я так же улыбнулась и ответила:

— Ты ведь с самой нашей первой встречи был моим рыцарем. Забыл?

***

После долгого и богатого на события фестиваля жара начала отступать, и к нам подкралась осень. Время провожать шумное, оживленное лето, и погружаться в легкую меланхолию, глядя на опадающие листья.

— ...Госпожа! Госпожа!

Кажется, впервые за долгое время я спала без сновидений, крепко и спокойно. Если бы не Гвен, которая с самого раннего утра отчаянно пыталась меня разбудить, я бы, чего доброго, проспала до самого обеда.

Обычно Гвен не приходила будить меня первой таким образом. Да и Роберт, нервно вышагивающий у двери моих покоев в такой рань — явление крайне редкое.

— Что... случилось? С детьми что-то произошло?

Охваченная внезапной тревогой, я поспешно накинула халат и спросила. Роберт покачал головой. Фух, если не с ними, то уже легче...

— Госпожа, прибыл герцог Нюрнберг. У него дело чрезвычайной важности.

Кто прибыл?.. В голове будто ледяной водой плеснули — я мгновенно проснулась. Выглянув в окно, я увидела, что только-только начинает светать. Если герцог лично явился в такую рань, значит, дело невероятно срочное. Что же могло случиться?

Я, даже не сменив сорочку и накинув лишь халат, выбежала из комнаты и поспешила в гостиную. Герцог Нюрнберг, нервно набивавший трубку, сидя в кресле, тут же вскочил и направился ко мне.

— Леди Нойванштайн.

— Герцог? Что привело вас сюда в столь ранний час? В доме что-то случилось?

— Нет, нет, дело не в этом. Просто... о, небеса, как же мне сказать вам об этом...

Он, обычно такой сдержанный, начал сбивчиво говорить, хватая меня за руки. Его синие глаза горели, словно в них полыхал огонь. Это был знак: я вот-вот услышу нечто ужасное. Сердце забилось в бешеном ритме.

— ...Госпожа, сохраняйте спокойствие и выслушайте меня. Некоторое время назад Святой Престол объявил о созыве Священного суда.

— Что?

Священный суд — это своего рода слушание, которое орден проводит независимо от императорской семьи. Оно похоже на обычное разбирательство, но, будучи церковным судом, обладает куда большим авторитетом и имеет сильный моральный подтекст. Насколько я помню, последний такой суд был созван более 70 лет назад. Зачем им понадобилось собирать его именно сейчас?

— Зачем... по какой причине?

Герцог тяжело вздохнул, будто даже произнести это было для него мукой, и вложил мне в руку бумагу с печатью ворона. Стараясь унять дрожь, я заставила себя вчитаться в строки.

Среди мелкого, убористого текста я четко разобрала лишь две фразы: «О соответствии нынешнего главы дома Нойванштайн занимаемой должности и сопряженных с этим рисках» и «О возможности инцеста».

Бывает ли чувство более глубокого одиночества, чем ощущение человека, брошенного посреди океана?

В прошлой жизни, когда враги были повсюду, они были моими врагами, а не врагами дома Нойванштайн. Даже те люди из боковых ветвей рода, которых я отстранила, даже бесчисленные аристократы, никак не связанные со мной — все они точили зубы только на меня одну, никто из них не смел объявить врагом самого «Золотого льва».

Судебный процесс трехлетней давности тоже был личной вендеттой императрицы Элизабет; нельзя было сказать, что императорский двор намеренно пытался сделать Нойванштайнов своими врагами.

И всё же... я и представить себе не могла, что даже церковный орден решит вот так затянуть петлю на моей шее. Как я могла предположить, что они навесят на меня столь омерзительные обвинения?

Сами обвинения выглядели смехотворно: подозрение в инцесте и вопрос о моей пригодности как главы дома. Неважно, был ли инцест на самом деле или нет — они решили проверить, «существует ли вероятность» этого в будущем. По сути, всё это было лишь представлением.

Чувство, будто стоишь в центре арены, окруженная одними лишь врагами. Я кожей ощутила всё свое одиночество и изоляцию.

Если бы мы сохранили единство с боковыми ветвями рода, если бы я не конфликтовала с ними, возможно, этого абсурдного и беспрецедентного судилища и вовсе не случилось бы.

Я никак не могла понять, кто и ради чего всё это затеял. Я ни разу в жизни не удостоилась аудиенции у Папы, а единственные люди из духовенства в моем окружении — это кардиналы, входящие в Совет. Среди смутных подозрений всплывало имя кардинала Ришелье, но я не могла взять в толк, какая ему от этого выгода. Неужели моё присутствие на нынешнем посту так сильно мозолило глаза Церкви? Но почему сейчас, если раньше они оставляли меня в покое?

Если предположить, что это попытка осадить усилившуюся аристократическую партию во главе с Нойванштайнами, то Церкви как раз выгодно, когда знать ограничивает власть императора.

Раз нет явной выгоды, но они всё же решились на такой рискованный шаг, как Священный суд — первый за последние 70 лет, — причина может быть только одна. На меня просто решили поставить клеймо, во что бы то ни стало.

Чтобы разыграть такую карту, нужно иметь серьезный козырь, но я даже не догадывалась, в чем он заключается. Если уж сам герцог Нюрнберг пребывал в растерянности, значит, дело было совсем плохо. Они нанесли первый удар сразу после окончания фестиваля, не дав нам ни малейшего шанса на подготовку.

***

Согласно традиции, на Священном суде, проходящем в Сакросанте — официальной резиденции Святого Престола в Кайзеррайхе, — одновременно присутствуют император и Папа, а допрос ведут кардиналы.

Из числа знати только члены Совета имеют право добровольно выступать свидетелями, но они должны быть готовы разделить позор в случае неудачи. Иными словами, если свидетель дает показания в защиту обвиняемого, а того признают виновным, репутация свидетеля будет безвозвратно погублена. И наоборот.

Какой аристократ добровольно пойдет против Церкви, рискуя честью, которая для него дороже жизни? Даже самые могущественные дома не желают враждовать с символом веры, глубоко укоренившимся в империи. Какими бы порочными ни были современные священнослужители, людям трудно идти наперекор религиозному авторитету, передававшемуся из поколения в поколение.

В этом плане данный суд разительно отличался от того слушания, через которое я прошла в своей прошлой жизни. Будучи первым Священным судом за 70 лет, он давил своей мощью. Реакция людей была соответствующей.

— Поистине оскорбительные обвинения, которые и слушать-то тошно. Разве мало в империи женщин, исполняющих роль мачехи? Если цепляться к таким вздорным подозрениям, то скоро и императрице придется предстать перед этим судом.

— Прошу простить мою дерзость, Ваше Императорское Величество, но ни у кого здесь нет ни малейшего намерения оскорбить императорский дом. Ситуации Ее Величества императрицы и леди Нойванштайн различаются кардинально. Более того, сам факт того, что о леди Нойванштайн тайно ползут подобные слухи, уже заставляет усомниться в ее моральном облике.

— Ха! И в чем же эта великая разница? Если судить о человеке по слухам, то никто из присутствующих не выйдет отсюда незапятнанным.

— Императрица заботилась о наследном принце с его первых шагов. К тому же, ее супруг — сам император, «Орел империи». Однако вдовствующую маркизу Нойванштайн, даже принимая во внимание ее возраст, нельзя ставить в один ряд с обычными мачехами...

— Как смеете вы, люди, посвятившие жизнь служению Отцу и Матери, рассуждать о чужой материнской пригодности!

В отличие от императора, который не скрывал своего яростного гнева, обрушиваясь на кардиналов, лицо Папы в тройной тиаре оставалось совершенно спокойным. Пугающе спокойным.

Он восседал с таким величием, будто его нисколько не трогало недовольство императора, и совсем не походил на героя скандальных хроник, который, по слухам, регулярно менял фавориток и имел множество внебрачных детей.

В отличие от суда трехлетней давности или слушания из моей прошлой жизни, где преобладали любопытство и корыстный интерес, атмосфера в зале была буквально ледяной. Было иронично наблюдать, как представители боковых ветвей нашей семьи — домов Мюллеров, Людвигов, Себастьянов, — которые никогда не упускали случая вставить свои пять копеек, теперь сидели притихшие и напряженные.

Если Церковь заклеймит главную ветвь рода обвинением в инцесте, это не сулит ничего хорошего даже тем родственникам, которые давно враждуют с нами. Это не просто вопрос борьбы за власть и владение домом. Это вопрос позорного клейма, которое останется в истории на поколения. Если я лишусь своего положения, для них это будет подарком судьбы, но разгребать последствия будет мучительно. Более того, им придется смириться с частичной конфискацией имущества.

Даже святые рыцари в синих мундирах, стоявшие ровными рядами, не шевелили ни единым мускулом.

Среди кардиналов, восседавших с таким видом, будто они лично вершат божий суд, Ришелье не было видно. Он намеренно не принимает участие или наблюдает за нами из какого-то укрытия - непонятно.

Кардинал Ришелье когда-то упоминал при мне легенду о Зале Лебедя. Я не могла поверить, что он не приложил руку к происходящему.

Если Священный суд вынесет решение не в мою пользу, велика вероятность, что меня лишат титула главы дома и запрут в монастыре для кающихся грешниц.

Неужели он этого и добивается? Свергнуть меня с моего места? Запереть в монастыре? Но зачем? Какую обиду он на меня затаил? Неужели его так задело, что кто-то вроде меня сидит с ним в одном Совете?

Герцог Нюрнберг, сидевший на местах членов Совета, поднялся. В отличие от своего зятя-императора, герцог сохранял холодную и саркастичную улыбку. Он заговорил прямо и без намеков:

— Все присутствующие помнят суд трехлетней давности по делу о нападении сэра Джереми фон Нойванштайна на наследного принца. Верю, вы также не забыли, как вдовствующая маркиза Шури фон Нойванштайн сумела перевернуть ход того процесса. Глубокоуважаемый Святой Отец, я полагаю, что выдвигать подобные обвинения против матери, чье благородство и жертвенность проявились в стремлении защитить пасынка ценой обнажения тайн собственной личной жизни, в высшей степени противоречит доктрине почитания Святой Матери.