Глава 80 — Без названия

Когда Альбрехт и Максимилиан впервые услышали о том, что Йоханнес взял в жены совсем юную девушку, оба отреагировали одинаково: они решили, что старый друг на старости лет впал в маразм.

Однако, стоило им увидеть лицо этой девушки, как все вопросы отпали. Иного и быть не могло. Несмотря на другой цвет волос и глаз, сходство было просто поразительным… с покойной Людовикой.

Людовика — женщина, чье тепло согревало их юность и которая в итоге вышла замуж за Максимилиана, став императрицей. Стоило закрыть глаза и погрузиться в воспоминания, как её задорный голос оживал в памяти, будто это было вчера.

— Альб, я наконец-то выхожу замуж! Раз я сделала это первой, то по уговору ты теперь должен звать меня нуной!

Тот её образ — в белом муслиновом платье, кружащаяся, словно беззаботная девочка… Она умерла давным-давно. И всё же никто из них так и не смог за всю жизнь выбраться из её тени. Должно быть, это изрядно мучило Элизабет, ставшую второй женой императора. И бывшую маркизу, ушедшую из жизни раньше Йоханнеса.

Но вопреки тому, что думали окружающие, Альбрехт давно похоронил чувства к Людовике в шкатулке со старыми воспоминаниями. По крайней мере, он так считал. Хотя он и ловил себя на том, что при виде нынешней маркизы его взгляд невольно смягчался, дело было не только в сходстве — в его сердце жило куда более сильное чувство сострадания.

Она была девочкой, годившейся им в дочери. И этот ребенок, оказавшись на месте, которое было не под силу многим мужчинам, взращенным для власти, в одиночку принимал на себя все удары этого смутного времени. Девочка, так похожая на Людовику.

У Альбрехта не было ни малейшего желания оскорблять память покойного друга. Однако то странное чувство диссонанса, которое он ощущал уже давно, после вчерашнего суда — а точнее, после показаний виконтессы — разрослось до неимоверных масштабов.

Как друг, выросший с Йоханнесом бок о бок с самого детства, он не мог с уверенностью заявить, что его покойный товарищ не мог совершить нечто подобное. С его губ сорвался тихий вздох.

— На кого же ты оставил свои грехи, уйдя так рано…

Его мысли, долгое время кружившие вокруг маркизы, наконец переключились на вещь, которую она внезапно вручила ему сегодня. Старый альбом для набросков, казавшийся почему-то знакомым. Он точно видел его раньше, но никак не мог вспомнить где… Возможно, рисунки внутри помогут освежить память.

Набив трубку, он взял альбом одной рукой и раскрыл его. В ту же секунду его лоб прорезала складка. Ему не показалось — вещь была знакомой. Сама манера рисования была узнаваема до боли. Сколько бы лет ни прошло, он узнал бы её. Его непутевый сын в детстве всерьез увлекался этим. Альбрехт думал, что тогда всё было сожжено, но, видимо, мальчик ухитрился что-то припрятать.

Но как это оказалось у маркизы?

Он уже плохо помнил, что именно послужило причиной того костра из рисунков. Должно быть, сыграла роль общая атмосфера в семье, где искусство всегда презиралось. Сейчас, оглядываясь назад, он понимал, что вполне можно было оставить всё как есть…

Перелистывая страницы почти машинально, погруженный в свои думы, герцог внезапно замер.

Его синие глаза, затуманенные табачным дымом и глубокими раздумьями, постепенно обрели ясность и впились в альбом. Это были наброски, сделанные неумелой детской рукой, но было совершенно ясно, кто на них изображен. Окружающая мебель и на удивление детально прорисованная одежда не оставляли сомнений.

Человек на рисунках был не кто иной, как сам Альбрехт. Точнее, Альбрехт, сидящий спиной к зрителю в своем кабинете.

Он долго и пристально вглядывался в изображение собственной спины, а затем медленно перевернул страницу. На следующей было то же самое. И на следующей, и далее… Рисунки сына, на которых был он, занимали добрую половину альбома.

Когда только он успел всё это нарисовать? На большинстве набросков он был запечатлен в моменты напряженной работы. Но это было не всё. Здесь был самый разный Альбрехт: профиль во время совещания с вассалами и даже момент, когда он, откинувшись в кресле, пребывал в бесконечных раздумьях.

В каждом штрихе чувствовалось, насколько внимательно мальчик наблюдал за ним. Но ни на одном рисунке он не был изображен в анфас. Что, впрочем, неудивительно — иначе бы Альбрехт это заметил.

О чем думал тот маленький мальчик, когда рисовал это?

Внезапно в груди возникло ощущение, будто туда положили тяжелый камень. Пытаясь игнорировать это чувство, он продолжал переворачивать пожелтевшие листы, пока не дошел до последних чистых страниц. А затем начал листать обратно.

Это просто рисунки. Всего лишь рисунки, но…

Почувствовав, что дыхание становится прерывистым, он отложил трубку и прикрыл рот рукой. К горлу подступил комок.

Это казалось невозможным. По крайней мере, сейчас это было за гранью реальности — чтобы его сын рисовал нечто подобное. Ведь сегодня отношения между ними, отцом и сыном, были холоднее самого лютого мороза.

Так было не всегда. Когда сын был маленьким, всё было совсем иначе. Было время, когда единственной радостью в жизни для Альбрехта было видеть, как ребенок на своих коротких ножках выбегает ему навстречу после работы. Мальчик, так похожий на него самого, с непослушными черными волосами и сияющими синими глазами, когда-то казался ему целым миром. Он помнил, как этот кроха тяжело заболел гриппом, и Альбрехт ночевал у его постели несколько суток напролет, боясь отвести взгляд хоть на миг.

Когда же всё пошло не так?

Ощущение, будто что-то острое кольнуло его в мозг, заставило его поморщиться. Знакомая и крайне неприятная головная боль возвращалась — то самое чувство, когда что-то вот-вот всплывет в памяти, но никак не вырывается наружу.

Среди бесчисленных набросков на некоторых страницах остались запечатлены — пусть и неровными детскими штрихами — до боли знакомые вещи. Вазы, которых уже давно нет, модные в те времена чайные чашки, трубки...

Ах, да. Была же трубка. И не просто какая-то обычная. На этих страницах остался неловкий рисунок, в котором ребенок старательно пытался передать роскошный и тонкий орнамент кристальной трубки, полученной когда-то в качестве дипломатического подарка.

Причина, по которой эта трубка, исчезнувшая много лет назад, до сих пор так живо стояла в памяти, была особенной. Ведь тот день, когда она разлетелась вдребезги, стал первым днем, когда он поднял руку на своего сына. Верно. Тогда сын твердил, что это сделал не он. Но рядом был свидетель — его племянник, наследный принц. Теобальд, сын Людовики, которую он когда-то так сильно любил.

Кажется, именно с того момента у его сына появилась привычка лгать так, как никогда раньше. Тот случай стал лишь отправной точкой, после которой в отношениях отца и сына начала расти трещина. Как бы строго он его ни воспитывал, как бы сурово ни наказывал — ничего не помогало.

Теперь, оглядываясь назад, он осознал: каждый раз, когда его сын во что-то вляпывался, рядом всегда был кто-то еще. Один и тот же человек — сын Людовики.

С его губ сорвался тихий стон, похожий на стон боли. Если и было что-то, что герцог Нюрнберг считал важнейшим принципом воспитания, то это была честность. И дело не только в его детях — он сам вырос в среде, пропитанной интригами и коварством, и в качестве протеста всей душой ненавидел малейшее притворство или ложь.

Но что если...

Что если всё было совсем не так? Или даже если это было правдой — что, если бы он тогда отреагировал иначе? Верил ли он хоть раз слову собственного сына больше, чем словам чужих людей?

Нет, никогда. Смотрел ли он хоть раз по-настоящему на этого ребенка, в чьих раненых синих глазах застыла мольба? На ребенка, который в силу своего бурного нрава (яблоко от яблони!) огрызался и бунтовал?

В итоге, всё — нет. Как и на этих рисунках в альбоме, он всегда показывал сыну только свою спину.

Мальчика, который рисовал это, возможно, уже не существовало. Любовь, что когда-то жила в его сердце, могла давно разбиться вдребезги под гнетом гнева и разочарований. А может, он и вовсе оставил все надежды и чувства, окончательно сдался и точно так же повернулся к отцу спиной.

И сегодня он едва не потерял этого сына навсегда. Ребенка, за чье здоровье он когда-то благодарил Бога. Ребенка, ради которого он когда-то клялся не становиться «одним из тех» отцов, что видят детей раз в несколько месяцев и забывают их имена.

По руке, прикрывавшей рот, беззвучно — совершенно беззвучно — потекли слезы.

Глава 9. Первородный грех

— Судя по тому, что ты носа не показывала и явилась только сейчас, ты явно спасалась бегством от нетерпеливых посетителей и едва сумела добраться сюда.

— Ваше Величество, ваша проницательность, как всегда, не знает границ.

— Хм, похоже, все вокруг в изрядном замешательстве. Но осознаешь ли ты, что среди этих посетителей был и наш Ретран?

— Его Высочество принц — гость моего сына, а не мой, так что это не имеет значения.

— Ума не приложу, когда это наши вторые сыновья успели так сблизиться.

— Аналогично.

Кажется, прошло целое вечность с тех пор, как мы вот так беседовали. Почему мне вдруг стало так приятно от этого её неизменного, хоть и вредного, характера? Как и сказала Элизабет, последние несколько дней я только и делала, что скрывалась от аристократов, которые ломились ко мне с таким рвением, будто обязаны были именно сейчас доказать свою лояльность.

Впрочем, была и еще одна причина.

Сад за балконом великолепного дворца императрицы уже окончательно сбросил наряд позднего лета и окрасился в золотые тона осени. Наступила настоящая осень, все летние празднества подошли к концу.

Принц Али-паша тоже отправился обратно в Сафави. При расставании они с Рэйчел так опечалились и так долго прощались, что Элиас только языком цокал. Хм, пожалуй, мне стоит проследить, чтобы между нашей страной и Сафави не началась война — хотя бы ради моей доченьки...

— В любом случае, мой заносчивый племянник провернул всё довольно радикально. Хорошо, что всё закончилось благополучно, но с тех пор, как мой род и твой дом вынужденно объединились, в политике еще долго будет неспокойно.

— Неизвестно еще, с какой стороны будет больше шума.

— Всё такая же самоуверенная, и всё не в дело. С хитроумными главами семейств ты уж как-нибудь сама разберись, но за дам можешь не переживать — большинство из них на твоей стороне. Наверняка после суда они вернулись домой и едва не выцарапали мужьям глаза за то, что те тебя не поддержали.

Неужели? Я попыталась представить, как добрая и кроткая графиня Бавария пытается выцарапать глаза своему супругу, но решила, что лучше этого не делать.