Глава 84 — Без названия

— Все хорошо?

Трудно было понять, относился ли этот вопрос к лошадям, которые, обессилев, упали на землю и тяжело пускали пену, или же к другу, который с влажными глазами взирал на усыпанное звездами небо, словно собираясь затянуть балладу о несчастном рыцаре. Поэтому Джереми решил истолковать его по-своему.

— Нет. Чувствую себя так паршиво, что хочется зарыться в землю и сдохнуть.

— Ну, хотя бы не рыдаешь взахлеб, как только что. А то у меня нет ни малейшего желания утешать здоровенного детину.

— У меня тоже, знаешь ли, нет охоты плакаться в жилетку какому-то угрюмому мужику.

Нора, пожалуй, лучше всех понимал, каково это — в один миг испытать гнев и разочарование в родителях, которых считал идеальными. Однако шок и чувство безнадежности, которые сейчас обуревали Джереми, были иного рода, и их нельзя было мерить общей меркой.

Поэтому Нора больше не докучал ему расспросами и просто перевел взгляд на прекрасное ночное небо столицы. Но, как ни странно, тишину нарушил именно Джереми.

— Моя сестренка взяла с меня одно обещание.

— Какое?

— Чтобы я уничтожил каждого, кто обидит Шури. Я пообещал ей это. Но... но если один из этих людей — наш покойный отец, то что... что мне, черт возьми, делать?

От былой уверенности и веселости не осталось и следа. Джереми запинался, в его глазах стояла тревога, и он был похож на ребенка, потерявшего дорогу домой. Вид этого пылкого рыцаря, который по-детски тер глаза кулаками, мог бы растопить сердце даже самому закоренелому цинику. Нора посмотрел на друга с сочувствием и медленно произнес:

— Ты ведь сейчас это специально, да?

— ...Чего ты несешь? Ты хоть представляешь, что у меня сейчас на душе?

— Всего, может, и не знаю, но в чем-то понимаю. Вот только у меня такое чувство, что ты сейчас разыгрываешь карту «вызова жалости», чтобы втихую вынудить меня просить моего «старика» помочь в деле с тем пернатым.

Джереми не стал ни подтверждать, ни отрицать. Он лишь жалобно и как-то потерянно уставился на друга своими темно-зелеными глазами, в которых поблескивали слезы, будто не совсем понимая, о чем речь. В итоге Нора издал тяжелый вздох.

— Черт возьми, ладно. Раз уж ты вывалил предо мной грязное белье своего отца, теперь мой черед. Терпеть не могу этого делать, но давай попробуем. Один-единственный раз.

— Что? Но ты же говорил, что с твоим отцом каши не сваришь.

— А что остается? Буду давить как смогу. Это треклятое колье дома?

— Нет, оно при мне. Погнали скорее!

Видя, как Джереми тут же подскочил и начал его поторапливать — будто только этого и ждал, — Нора решил промолчать. Вместо этого он со стоном, больше похожим на рычание, повернулся к тяжело дышащим лошадям. Джереми последовал за ним, словно котенок, изголодавшийся по ласке.

***

Когда на душе тяжело, мысли невольно тянутся к выпивке. Теобальд не был любителем алкоголя, но в такие моменты жаждал забытья. Однако, по иронии судьбы, сегодня вино казалось совершенно безвкусным.

— Ха-а...

Теобальд поставил бокал и с силой прижал пальцы к вискам. На губах заиграла самоироничная усмешка, а золотистые глаза печально опустились.

В такие минуты он был точь-в-точь похож на женщину с портрета в галерее напротив. Родись он принцессой, унаследовавшей черты своей матери, его отец, возможно, сильно баловал бы свою дочь. Но ирония реальности заключалась в том, что он родился сыном, который походил на мать лишь в моменты уныния или печали. Назови это удачей или злым роком — суть не менялась.

Сейчас Теобальд выглядел по-настоящему мрачным и жалким. И на то были причины: в последнее время все его планы будто шли наперекосяк. Словно кто-то намеренно вставлял ему палки в колеса.

Его замысел — использовать недалекого единокровного брата и компанию безрассудных вторых сыновей, чтобы подорвать влияние аристократической фракции и одновременно вбить клин между детьми Нойванштайн и Шури — провалился, когда игорный дом внезапно закрылся в один день. Молодой виконт Игхёфер, которого он с таким трудом нашел и усадил в кресло владельца заведения, тоже бесследно исчез. Сколько бы он ни посылал членов ордена «Ночных ястребов», они не могли найти ни единой зацепки.

То, что он заметил подозрительную активность со стороны Церкви во время летнего фестиваля, было чистой случайностью. Выслеживая молодого виконта, он на всякий случай приказал узнать местонахождение виконтессы и получил отчет, согласно которому Церковь, по неясным причинам, прибрала её к рукам.

Теобальд тут же отправился к нескольким священнослужителям, с которыми поддерживал приятельские отношения, чтобы аккуратно прощупать почву.

Если не считать безмолвного колокола, чьи мысли всегда были загадкой, заставить обычных, погрязших в мирской суете священников выдать зацепку было проще простого. Не то чтобы они знали детали, но упоминаний о «церемонии раз в семьдесят лет», «льве» и «инцесте» было вполне достаточно.

В каком-то смысле это был отличный шанс. У него не было возможности напрямую вмешиваться в дела церковной власти, но он мог составить план так, чтобы их интриги в итоге сработали на его пользу.

Разве есть более верный способ покорить сердце дамы, чем явиться в роли единственного спасителя в момент, когда все остальные набросились на неё, словно стая псов? Именно поэтому он заранее послал маркизе то колье — вещь, которую вполне можно было счесть за знак любви наследного принца…

— …Черт.

С его губ сорвалось ругательство, совершенно ему не свойственное. В этой ситуации выгоду извлек не он, а его двоюродный брат. Да, тот самый кузен, которого он с самого детства с легкостью обводил вокруг пальца — наследник Нюрнберга. Теобальд и представить не мог, что этот парень вдруг решит заделаться «рыцарем чести» маркизы. Кто бы мог подумать? Неужели и он тоже?..

Красивый юноша нахмурился, и с его губ сорвался невольный стон.

— …Да уж, яблоко от яблони.

В этом вздохе было немало самоиронии.

Как бы то ни было, когда он как-то невзначай спросил у своего глуповатого сводного брата, не балуется ли тот всё еще азартными играми, Ретран лишь отвел глаза и ответил, что ему это надоело. Неужели причина была только в этом? И неужели то, что именно в это время бесследно исчез молодой виконт Игхёфер — всего лишь совпадение?

Что еще хуже, в последнее время Ретран проявлял к Норе странную, невиданную ранее привязанность. Если Нора был замешан и в истории с игорным домом… значит ли это, что виконта Игхёфера тоже убрал он?

Додумав до этого момента, Теобальд резко встал и покинул галерею. У него больше не было времени на пустые раздумья. Нужно было срочно принимать меры. Лучше нанести удар первым, пока те не начали действовать. Он не мог допустить, чтобы этот «волчонок», давно отбившийся от стаи, и дальше путался у него под ногами.

Особняк герцога Нюрнберга был для Теобальда местом, пропитанным детскими воспоминаниями. В каждом уголке этого величественного, выдержанного в классическом стиле дома жили тени прошлого — те времена, когда он и его кузен, который был на три года младше, вместе бегали по этим залам. Тогда Теобальд был совсем маленьким, а Нора — и того меньше.

Он помнил, как впервые увидел двоюродного брата. Помнил герцогиню — тогда еще совсем молодую, — когда она пришла в покои императрицы с трехлетним сыном на руках. В тот день Теобальд не чувствовал к кузену ничего, кроме любопытства.

Неприятное чувство начало зарождаться позже. Однажды вечером, когда он пришел в поместье вместе со своим дядей, он увидел маленького мальчика, выбежавшего навстречу с сияющими синими глазами. И герцога, который подхватил малыша на руки и улыбался так лучезарно, как ни одной живой душе в этом мире.

Это была отвратительная сцена. Ведь Теобальд даже представить не мог подобной нежности между отцом и сыном. Пожалуй, именно с того момента…

— О, вы зашли к нам спустя столько времени, Ваше Высочество. Вы уже ужинали?

Несмотря на внезапный визит в столь поздний час, герцог встретил его так же радушно, как и всегда. Теобальд улыбнулся, стараясь отогнать лишние мысли. В конце концов, ту неприятную сцену ему больше никогда не придется увидеть.

Герцог сразу проводил наследного принца в гостиную. Пока хозяин дома непринужденно устраивался на диване и набивал трубку, Теобальд медленно сделал глоток чая, принесенного слугой. Запоздалое хмельное тепло мягко ударило в голову, и по телу разлилось ленивое, приятное опьянение.

— Прошу прощения, что явился так поздно.

— Это не имеет значения. Но что-то случилось? На вас лица нет.

Теобальд молча улыбнулся и, слегка склонив голову, стал пристально рассматривать чашку с изображением лаврового венка. Разумеется, при виде этого печального зрелища герцог недоуменно моргнул.

— Ваше Высочество? Вас что-то беспокоит?

— …Дядя, видите ли, не знаю, как это прозвучит, но я оказался в весьма затруднительном положении. Я пришел в надежде, что смогу просить у вас, помощи…

— Говорите же. Что стряслось?

Стальной герцог подгонял его своим обычным мягким тоном, и Теобальд медленно поднял опущенный взгляд, начав говорить с нарочитой запинкой:

— Я… по глупости своей затеял одно дело, желая лишь добра, но, похоже, всё приняло дурной оборот.

— Дело, начатое из добрых побуждений?

— Да, на самом деле я…

— Ваша Светлость!

— Доброй ночи!

Мягкая речь Теобальда оборвалась на полуслове. Точнее, сначала раздался встревоженный голос дворецкого, а следом за ним — чей-то громкий и до боли знакомый голос.

В тот самый момент, когда оба участника беседы, прерванной столь неожиданно, недоуменно подняли головы, двери гостиной распахнулись. В комнату стремительно вошли двое: статный златовласый рыцарь и наследник этого дома — черноволосый рыцарь.

— Герцог, прошу прощения за столь поздний визит, но…

Лицо Джереми, начавшего было церемонно здороваться, в мгновение ока буквально заледенело. То же самое произошло и с Норой, который молча вошел следом. Нет, лицо Норы стало еще более пугающе холодным.

На мгновение воцарилась тишина. Пока один юноша, сидевший в кресле, и двое стоящих напротив обменивались многозначительными взглядами, герцог молча отложил трубку и скрестил руки на груди.