Глава 364 — Первая газета

Так вот что изучали в колледже эти простонародные дети?!

Поражённый до глубины души, Годвин слушал, как Сантис с кафедры обстоятельно излагает важнейшие вехи истории магии, попутно, следуя ходу исторического развития, демонстрируя одну за другой классические формационные модели. Руны и магические линии складывались на доске в таинственные узоры, а эти простонародные дети — дети землепашцев, рыбаков, кузнецов и прачек — все они внимательнейшим образом слушали и прилежно вели записи!

Годвин О'Ландо мог поклясться небесами: в столице даже отпрыски богатейших купцов далеко не всегда могли понять всё это.

Ведь то были чистейшей воды познания из области сверхъестественного!

Содержание уроков превзошло все ожидания Годвина, но куда больше его ожиданий превзошла степень владения этих детей магическими рунами.

По нескольким простым вопросам он осознал, что эти дети — отнюдь не новички, лишь недавно увидевшие руны, и не «тупицы», бездумно зазубрившие книжные сведения. Они не только знали форму и написание каждой руны, но даже понимали, как изменить их положение внутри магической формации!

Этот переворачивающий основы урок закончился — по крайней мере, для Годвина О'Ландо он был именно таков.

Когда занятие завершилось, дети, ликуя, выбежали наружу и, сзывая приятелей, понеслись играть на площадку. Некоторые, впрочем, остались в классе — продолжить чтение или поболтать и пошуметь. Сантис вышел в коридор и громко напомнил, чтобы не смели бегать и толкаться, а затем вернулся к Годвину.

— Господин О'Ландо, — с мягкой улыбкой произнёс арканист Второго уровня, — что вы теперь думаете?

— Я не предполагал... что здесь преподают такое... — Годвин рассеянно смотрел перед собой. — Все эти дети... они что же, все владеют магическим даром? Это отобранные вами ученики-маги?

Санди покачал головой и неторопливо заговорил:

— Во-первых, руны и теорию магии преподают не в каждом классе — эти предметы есть только в детских группах и у отдельных взрослых по особой программе. Во-вторых, эти дети — вовсе не мои ученики-маги. Они — самые обыкновенные дети простолюдинов со всего владения. Из всех них лишь один обладает слабой искрой дара. Все остальные на всю жизнь останутся самыми заурядными людьми.

Годвин изумлённо заморгал:

— Тогда...

Санди, что бывало с ним крайне редко, прервал собеседника:

— Вы удивляетесь: как они могут понимать эти уроки, как они могут прикасаться к этим запредельным познаниям, верно?

Годвин молча кивнул.

Вместо ответа Сантис сам задал ему встреный вопрос:

— А почему они не могут их понимать и почему не могут к ним прикасаться?

Годвин опешил и тут же готов был разразиться перечнем причин: дескать, простолюдины не способны усваивать сложные науки, лишены необходимого ума, дабы постичь запредельные тайны... Однако все эти, готовые было сорваться с языка, слова застряли у него в горле. Он осознал: произнеси он их сейчас — и оказался бы здесь самым большим глупцом.

— Они понимают. Они усваивают. По крайней мере, в детских группах я встретил немало смышлёных ребят, таких как Гасан и Пи, которые исключительно одарены в рисовании, — с улыбкой проговорил Сантис, направляясь к выходу из класса и жестом приглашая Годвина следовать за собой. — И после того, как лорд ввёл целый ряд детских питательных рационов, эти дети вырастут даже более крепкими и смышлёными, чем их родители. Кроме происхождения, они ничем — ничем! — не отличаются от нас с вами, от одарённых, от дворян, от кого угодно из так называемой «элиты».

Годвин последовал за Сантисом. Они вышли на широкую площадь колледжа (или, как это здесь называли, «спортивную площадку»). Повсюду носилось множество детей, а поскольку время близилось к вечеру, начали появляться и взрослые, освободившиеся с работы пораньше. Ещё до начала занятий эти люди, всё ещё в грубых холщовых робах, с налипшей на штаны грязью, собирались у магокристаллических фонарей по краям площадки и при свете ламп листали карточки с буквами.

Какой-то рабочий в фабричной униформе, проходя мимо, ненадолго задержался подле Годвина. Он снял свою войлочную шляпу и, слегка поклонившись Сантису и Годвину, двинулся дальше.

— Знаете, почему он вам поклонился? — спросил Сантис.

— Должно быть, он знает, что я — приглашённый лордом учёный...

— Нет. Только потому, что у вас есть знания. Он поклонился вашей учёности, а не вам, — бесстрастно проговорил Сантис и указал на высокую белую стену в другой стороне площадки. На той стене Годвин увидел начертанные крупными буквами строки:

«Знание и человек — не высоки. Знание возвышает человека».

— Здесь каждый имеет право стремиться к знанию. Более того — это ещё и обязанность гражданина Сесила, — голос Сантиса вывел Годвина из оцепенения, вызванного этими словами. — Приняв это правило, я обнаружил одну вещь: в равных условиях даже сын крепостного учится ничуть не хуже сына рыцаря.

По правде говоря, здесь Сантис не был до конца честен: разница между детьми крепостных и дворян всё же существовала.

Из-за врождённого недоедания, убогих условий роста в младенчестве и раннем детстве, дети из крепостных или нищих семей и впрямь отставали в развитии ума и тела. И, как говорил лорд, эту разницу можно было изгладить лишь за одно-два поколения.

Однако именно потому, что эта разница была устранимой, Сантис ещё глубже осознал, сколь важен порядок, который Гавейн насаждал на этой земле, — то было дело, поистине достойное именоваться великим.

И он не желал, чтобы Годвин О'Ландо — учёный, бросивший все перспективы и проделавший долгий путь из столицы на Юг, истинный искатель знаний, — разминулся с этим великим делом.

Годвин ненадолго умолк, а спустя мгновение задал вопрос:

— Так, значит, то, что я изучал большую половину своей жизни, отныне не имеет никакой ценности?

— Вовсе нет. Знание всегда обладает ценностью, просто применение у него разное, — покачал головой Сантис. — Иначе говоря, среди знаний тоже нет высоких и низких — вопрос лишь в том, уместны ли они в данных обстоятельствах. Я уверен: поручая вам издавать эту газету, лорд вовсе не собирался зарывать ваш талант. Да вы и сами должны это понимать. Неужто применение ваших способностей к составлению простых и понятных новостей и впрямь затронет вашу «честь» великого учёного? Нет. Вы просто не можете смириться с тем, что придётся думать так же, как простолюдины, и принять тот факт, что нужно понимать мысли так называемых «низших». Но на деле-то что?

Сантис мягко улыбнулся:

— Мы все всегда были на одном положении. Все мы — лишь искатели знания.

Заметив глубокую задумчивость на лице Годвина, Сантис продолжил:

— И ещё кое о чём, господин О'Ландо, задумывались ли вы? Те простолюдины, что прошли через школу, смогут прочесть написанные вами строки. А иные даже смогут понять язык рун. Пусть их изыскания в этих областях куда менее глубоки, чем ваши, — но они хотя бы что-то смыслят в них. А вот вы... Скажите, понимаете ли вы хоть самую малость в том, как сушить зерно и как дубить кожи?

Произнеся это, Сантис умолк, оставляя пожилого учёного наедине с его мыслями. Пожалуй, он впервые так много и так прямо высказал собственные суждения за пределами учебного класса. После возвращения из той поездки в столицу этот арканист Второго уровня и впрямь сильно изменился.

Годвин же легонько перевёл дух и, снова помолчав, с усмешкой покачал головой:

— В этих делах я и впрямь не смыслю. Однако злободневные новости и новые указы, которые лорд хочет пропагандировать и распространять, я вполне могу написать — и смогу написать яснее и понятнее, чем кто-либо.

А в том, чего не знаю, я — и мои ученики — можем спросить у тех, кто знает. Они владеют этими познаниями, но просто не умеют записать их так, как нужно. А это как раз то, в чём силён я.

— Господин О'Ландо, — Сантис слегка склонил голову перед Годвином, — советую вам поспешить. Лорд обыкновенно даёт второй шанс — но учёных во владениях куда больше, чем один вы.

— Благодарю вас за помощь и наставление, — с величайшей серьёзностью в голосе произнёс Годвин О'Ландо. — И впредь вы можете звать меня просто Годвин, а то обращение по фамилии создаёт излишнюю отстранённость.

С этими словами пожилой учёный простился с Сантисом, повернулся и быстрыми шагами направился к воротам колледжа.

Когда его фигура исчезла за воротами, рядом с Сантисом из сгустившейся тени проявился и обрёл очертания Эмбер силуэт.

Полуэльфийка посмотрела на Сантиса с некоторым удивлением:

— Сантис, да ты, оказывается, красноречив.

— Никакого особого красноречия. Я просто сказал то, что хотел сказать, — Сантис поклонился этой мастерице тени, что целыми днями носилась по владениям, но чьей настоящей должностью был пост телохранителя лорда, и с любопытством спросил: — Мне просто немного любопытно, отчего лорд придал этому делу такое значение. Годвин, конечно, превосходный учёный, но он не представляет собой ничего из ряда вон выходящего.

— Считай это своего рода попыткой, — небрежно обронила Эмбер. — Не забивай себе голову.

— Попытка, значит... — пробормотал Сантис и затем скривил губы. — В конце концов, у лорда всегда есть собственный расчёт.

Эмбер ничего не ответила. Её фигура постепенно истаяла в воздухе и мгновенно исчезла прямо на глазах у Сантиса.

.....

Ещё четыре дня спустя подданные владений Сесил увидели на площади перед канцелярией в центре города невиданную вещь.

От неё исходил ни с чем не сравнимый запах типографской краски. Аккуратными стопками она была сложена на небольшой бетонной платформе — такие платформы были особенностью владений Сесил, и в большинстве случаев чиновники из канцелярии использовали их, чтобы демонстрировать жителям владения появляющиеся здесь диковины. По бокам платформы застыли два солдата, охраняя эти ровные, опрятные печатные листы и одновременно объясняя собиравшейся толпе, что же за предмет лежит на помосте.

Газета.

Чтиво, которое может принадлежать каждому.

Собравшиеся люди оживлённо переговаривались. Те, кто пришёл раньше, растолковывали только что подоспевшим, что за новую диковину изобрёл лорд. Кто-то строил догадки о её содержании, ещё больше людей — о её цене и практическом применении.

Поначалу, вероятно, лишь немногие потянутся к ней из простого любопытства.

Но очень скоро сесильцы, у которых завелись в кармане лишние деньги, осознают, что отныне и у них есть собственное «книжное слово».

.....

В некотором отдалении от платформы стоял облачённый в серую мантию учёного Годвин О'Ландо и вместе с двумя своими подмастерьями (временными редактором и «вестником») издали наблюдал за происходящим.

Сантис стоял рядом с Годвином. Глядя на картину вдалеке, он тихо пробормотал себе под нос:

— С нынешнего дня разрушена ещё одна привилегия.

Годвин задумчиво отозвался:

— Привилегия обладания знанием и свободного чтения, да?..

— Ну, и каково это — участвовать в том собственными руками?

— Весьма недурно.

(Конец главы)