Глава 13 — Разбор боя
После двух суток беспамятства Энкрид проспал ещё полдня.
Очнувшись, он увидел перед собой хлеб, суп и ещё какую-то еду.
На хлеб и суп легла длинная тень — и тут же исчезла.
Энкрид перевёл взгляд к полуоткрытому входу в шатёр. Похоже, уже занимался рассвет.
Шагов и голосов снаружи не слышалось, а света внутрь падало куда меньше, чем раньше: видно, факельных стоек поставили всего ничего.
В медицинской палатке все спали.
Энкрид потянулся к хлебу.
«Рука двигается нормально».
Раз уж потянулся, он попробовал заодно повернуться всем корпусом и приподняться.
Жгучий укол.
Боль поднялась от бока и ударила так, что заныло даже в затылке.
«Но если так…»
Рем сказал, что перелома нет.
Сам Энкрид думал так же.
Ещё Рем говорил, что Энкрид отключился, потому что голову как следует тряхнуло, но с ней, к счастью, всё вроде было в порядке.
Не кружилась, глаза, нос и уши работали как надо.
Плюх.
Он оторвал кусок хлеба, макнул в остывший суп и сунул в рот.
«И язык цел».
Голод, похоже, был зверский: даже это показалось вкусным.
Язык уловил мягкую сладость муки. Что варили в супе, понять было трудно; от простой воды он отличался разве что едва заметным привкусом, но пустой желудок заполнял вполне.
Энкрид ел густой суп с хлебом так, будто перед ним стояло блюдо из приличной харчевни: тщательно жевал каждый кусок и глотал не спеша.
«После обморока набросишься на еду — живот вывернет».
Это он знал по опыту.
Вообще-то такое должен был объяснить солдат, дежуривший при медицинской палатке.
Но тот, кого Энкрид видел вечером, выглядел так, словно ему в тягость само существование.
Да и солдат, который сторожит медицинскую палатку, — это что, вообще нужный род войск?
«Покровитель у него, значит».
Иначе с чего бы здоровому мужику торчать здесь и караулить раненых?
Набив желудок, Энкрид через силу сел.
Ляжешь сразу после еды — ничего не переварится.
Если уж ранен, первым делом надо хорошо есть и хорошо отдыхать.
А хорошо есть — значит ещё и нормально переваривать съеденное.
— Фух.
Тихо выдохнув, Энкрид уставился на дрожащий свет у входа в шатёр.
Смотрел он на пляшущее пламя факельной стойки, но мысли были совсем о другом.
Повторявшийся день. Сегодня. Тот самый день, который он наконец преодолел.
Энкрид снова и снова разбирал то «сегодня».
Прокручивал тот миг в памяти столько раз, что он уже приходил во сне.
Сам выпад был хорош. Даже по его собственному мнению — чистый удар, лучше некуда.
«И довёл я бой до этого момента неплохо».
Сильно помог валленский наёмничий меч.
И тренировки в бесчисленных повторяющихся сегодняшних днях тоже дали своё.
Но сказать, что он всё сделал правильно, было нельзя.
«Сыро».
К такому выводу он пришёл, сколько ни прокручивал тот миг.
Перед казармой кто-то прошёл.
Ф-р-р-рух.
Тень солдата, миновавшего горящую факельную стойку, вытянулась длинной полосой.
И в воображении Энкрида эта тень тут же стала тем самым помешанным на выпадах.
«Когда я ударил».
А если бы противник уклонился?
Тень ушла от выпада. А потом легко повернула меч и рубанула.
Лезвие слишком просто перерезало шею тени, игравшей роль Энкрида.
«Тогда умер бы я».
Подготовился ко всему? Как же.
«Не хватило».
Будь противник хоть чуть умнее. Умей он драться хоть немного лучше.
Набери он хотя бы самую малость опыта.
Доживи он хотя бы до следующего поля боя.
«Нет. Занесло».
Это уже натяжка.
Если думать так, конца не будет.
Тень с мечом была лишь плодом воображения; стоило отогнать мысли, и она исчезла.
Энкрид перестал цепляться за то, что уже случилось.
«Хватит этих „если бы“. Надо думать о следующем шаге».
Рем говорил: нужно уметь колоть всем сердцем и всей силой.
Но каждую атаку так не проведёшь.
И Энкрид начал размышлять.
Показать выпад — один раз.
До этого непрерывно скрести противнику по нервам.
Если тот поведётся на провокацию и сам попробует выпад — ответить контратакой.
«Я поставил всё на один выпад».
Выпад, при провале которого он бы умер.
Правильно ли это?
Нельзя вести бой таким образом. Энкрид и сам это понимал.
Что бы он делал, если бы не смог и встретил новое сегодня?
«Если бы выпад не сработал, пришлось бы положиться на удачу?»
Нет. Так нельзя.
Этого он принять не мог.
Не удача — умение.
Энкрид считал, что именно так сумеет лучше всего использовать выданный ему шанс.
Размышляя, он не скатывался в самоунижение.
Он просто разбирал факты: отделял удачное от того, чего не хватило.
Как делал всегда после боя или спарринга.
— Если, поставив на кон хотя бы полжизни, ты выжил, этот бой станет твоим имуществом, Энки.
Старый мечник был учителем фехтования в тихом прибрежном владении и обучал в основном детвору.
По мастерству он едва ли мог бы прославиться не то что в большом владении, а даже в маленьком торговом.
Зато учил он недурно.
Для Энкрида — так и вовсе был прекрасным наставником.
— Если собираешься до смерти жить на клинке, после каждого боя переваривай всё, что из него вынес, высри и снова переваривай. Только так ты выживешь.
Наверняка старый учитель говорил о дороге, которую прошёл сам.
Он прихрамывал на левую ногу.
И весь был исчерчен следами от клинков.
Такой урок добывают собственной шкурой.
За занятия тот наставник содрал с него немало.
Но денег было не жаль.
Время оказалось ценным.
Сейчас настала пора вспомнить то, чему он научился у старика.
«Должен быть другой способ».
Нельзя всякий раз вкладывать всё в один выпад.
Так погибнет он сам.
Рем тоже не должен был драться подобным образом.
Но когда доходило до спарринга с этим психом Ремом, сукиным сыном, в каждом взмахе его топора чувствовались тяжесть и убийственное намерение.
«Как он это делает?»
Радость от удачного выпада длилась совсем недолго.
Энкрид не опьянел от достижения.
Нет, он радовался.
И удовлетворение от того, что собственными усилиями преодолел стену, было велико.
Но он не остановился.
Само собой, Энкрид начал представлять завтра.
То, что будет после удачного выпада.
Пока он не добился успеха, это завтра было ему недоступно.
А теперь он видел его и шёл, протягивая руку к солнцу этого завтрашнего дня.
«Если вытянуться в полную силу, но не вкладывать туда всё сердце?»
Так он постепенно приближался к ответу.
Одними размышлениями многого не поймёшь.
Но ничего.
Вряд ли нынешнее время — всё, что ему отпущено.
Безликий лодочник сказал:
это не конец.
Стены будут появляться снова.
«Он сказал, всё будет повторяться?»
Тогда нужно снова поставить на кон жизнь и бросить вызов.
От одной мысли, что такой миг ещё придёт, сердце забилось быстрее.
Странный жар поднялся из низа живота и разлился по всему телу.
Энкрид сделал вид, что не замечает этого жара.
Сейчас было не время нагружать тело.
«Сначала отдых».
Даже если ставить себе диагноз самому, а не спрашивать врача, ноющий бок требовал нескольких дней покоя.
«И всё-таки как меня вообще сюда занесло?»
Что обычно случалось с раненым солдатом?
Независимо от тяжести ран — его лечили в собственной казарме, где он либо выживал, либо сдыхал.
«Если связи хорошие, рядом поставят врача».
А если богиня удачи не просто обронила монету, а высыпала целую пригоршню, могло перепасть и молитвенное лечение жреца.
Исцеление святой силой требовало такого сочетания удачи и покровителей, что простым солдатам о нём оставалось только мечтать.
С верхним командованием, конечно, всё иначе.
Но Энкрид не относился ни к одной из трёх категорий.
Значит, и здесь без чьей-то руки не обошлось.
«Не знаю».
Пошла отрыжка — похоже, еда уже улеглась.
Энкрид лёг и заснул.
Спал крепко.
Когда ранен, лучшее лекарство — есть и спать.
На следующий день он открыл глаза.
И увидел огромные круглые глазищи.
— Рожу отодвинь.
Он поднял руку, чтобы оттолкнуть лицо Глазастика, но тот отпрянул раньше, чем пальцы его коснулись.
— Вы так сладко спали, что будить было как-то неловко, но проснулись очень вовремя.
— Как же.
От этого парня ещё спасибо скажешь, если он не разбудит пинком, заявив, что время жалко.
— Ц-ц. А кто, по-вашему, добился, чтобы командира отделения положили сюда?
Глазастик расправил плечи.
Так вот чья это была работа.
Впрочем, среди бойцов отделения такое могли провернуть только Глазастик или Саксен.
— Ради этого мне пришлось развязать кошель. Вы теперь у меня в долгу. Не забудьте.
Энкрид, между прочим, не просил его устраивать сюда.
И всё же хорошее место есть хорошее место.
В медицинской палатке кормили лучше, чем в обычной казарме, она стояла в тылу.
А главное — здесь можно было вообще ничего не делать.
От службы и всего прочего освобождали полностью.
Не будь он здесь, пришлось бы, держась за больной бок, кряхтеть и присматривать за бойцами отряда.
«Интересно, а без меня отделение вообще справляется?»
Бесполезное беспокойство.
Слабейший в отряде 444 ещё за кого-то переживает.
«А, нет. Слабейший — вот он».
Глазастик в драке был полным нулём.
Но это не значило, что он ни на что не годен.
Каким-то образом, стоило начаться бою, он всякий раз под предлогом особого рода войск спокойно уходил в тыл.
Тоже талант.
В этот раз Энкрид даже воспользовался плодами этого таланта.
— Мне тебе в благодарность лбом в пол стукнуться?
— Обойдусь без пышных благодарностей. Просто не забудьте.
«И что такого важного в том, забуду я или нет?»
— Ладно.
— Вот и хорошо. Тогда я занят, пойду.
Какое счастье, что среди неотложных дел он ещё и больного навестить удосужился.
Приходили не только Глазастик и Рем.
Саксен, заявив, что проходил мимо, небрежно бросил Энкриду маленькую баночку.
— Раз в день мажьте бок, боль немного отпустит. И никому не говорите, где вы такое получили.
— Особенно нашим бойцам отделения, да?
Саксен только пожал плечами и тут же исчез.
Энкрид открутил крышку с баночки размером в две фаланги и увидел тёмно-зелёную мазь.
«Лекарственные травы растёрли?»
Если бы это сделали специально для него, забота была бы трогательной.
Разумеется, нет.
Он уже несколько раз видел такую штуку раньше.
Просто сам ещё не пользовался.
Энкрид подцепил кончиком пальца немного мази, просунул руку под одежду и осторожно размазал по боку.
При каждом движении боль простреливала заново.
Но намазанное место разогрелось, и боль заметно стихла.
«Хорошая вещь».
Решив расходовать мазь экономно, Энкрид плотно закрыл баночку и убрал под кровать.
«Но медицинская палатка разве рядом с нашей казармой? Вроде не настолько, чтобы заглянуть по пути».
Да какая разница. Главное, мазь действует.
После этого заходили ещё двое бойцов отделения.
— Сожалею, командир отделения. Жаль, я ничего не могу для вас сделать.
Один говорил так, будто мог бы чем-то помочь, но не помог.
— Без командира отделения у нас полный бардак. Держите.
Другой швырнул ему недоеденную половину яблока и ушёл.
Последний точно заглянул по пути.
Он то и дело терялся.
Энкрид даже слышал, как тот у входа в медицинскую палатку сказал: «Наш командир отделения здесь? Почему?»
«Этот ублюдок с самого начала не знал, что я ранен».
Воспитывай после этого бойцов отделения — всё впустую.
«Хотя это не я их воспитывал».
Кроме самого Энкрида, все они и драться умели, и вовремя смываться.
«Лучше о себе побеспокоюсь».
Насколько уж может всё развалиться в отделении, если его там нет?
Все как-нибудь справятся.
Нечего забивать себе голову пустяками.
Но больше его занимало другое.
— Ты, сукин сын.
Вот это было куда неприятнее.
Новый гость вошёл, пока Энкрид спокойно отдыхал один.
Этот тип поступил в медицинскую палатку к полудню.
Палатка была большой. Если лечь вплотную, в ней поместилось бы больше десяти человек.
Однако раненых в этой большой палатке было всего трое.
Энкрид с больным боком.
Командир взвода, поступивший сегодня и теперь пялившийся на него.
И блондин в дальнем углу, который лежал без дела, смотрел в потолок и шевелил пальцами.
К Энкриду обратился командир взвода.
— По силе ты на уровне солдата низшего ранга, к тому же бывший наёмник, а уже командир отделения. Ты что, бойцам отделения по очереди задницу подставляешь? Как ты вообще им стал?
Вот об этом Энкрид и говорил: проблема была именно тут.
С этим командиром взвода они уже встречались.
Командир взвода из соседней роты, который при каждом удобном случае норовил сожрать Энкрида живьём.
Звали его Бензенс.
Кто бы ни дал ему это имя, попал прямо в точку.
Почему Бензенс ненавидел Энкрида? Неизвестно.
Он рычал на него с первой же встречи.
— А теперь ещё и медицинская палатка. Живёшь припеваючи, ублюдок.
«Да. Тут я с ним согласен».
Судьба и правда баловала.
Было бы совсем идеально, если бы рядом не лежал командир взвода Бензенс.
— Да, рад встрече, командир взвода.
— Рад?
А что ему сказать — что тошно?
Энкрид был взрослым человеком.
Маску держать он умел.
— Да. Немного.
— Немного?
— Не сказать, что безумно рад.
— Ах ты ублюдок.
Бензенс вспыхнул. Но не бросился.
Точнее, не мог.
Говорили, в прошлом бою ему глубоко распороли бедро.
Настолько, что даже подняться он сейчас едва мог.
А значит…
«Разве это не идеальный момент его подразнить?»
Энкрид был взрослым человеком. Маску держать он умел.
И умел подразнить того, кто ему не нравился.