Глава 151 — Почему Михаил так держится за справедливость
Чей-то сон плыл в сером тумане.
У грязного сточного желоба сидела на корточках маленькая, почти невесомая девочка и бросала в воду камешки. Серебряные волосы мерцали, будто в них запутался Млечный Путь. Она сжала узкие плечи и смотрела перед собой так, словно весь мир был ей чужим.
*Плюх.*
Девочка шмыгнула носом.
— Мама...
После того как мать бросила её, мир стал слишком большим. Раньше он тоже был холодным, но рядом была мать, и этого хватало.
Теперь незнакомые люди морщились, называли её грязной или, жалея, бросали монетку прямо на землю. И то и другое пугало.
Каждое утро девочка просыпалась с одной мыслью: сегодня за ней обязательно придут. Мама ведь обещала. Именно это она сказала, когда отрывала от себя её цепкие пальцы.
Она упрямо твердила себе, что не такая, как местные оборванцы, и кружила возле места, где её оставили, словно брошенный щенок.
— Почему ты не идёшь?..
С улицы доносился смех. Другие дети хвастались, что за день набрали полную кружку мелочи. Девочке не хотелось их слушать. Что толку радоваться деньгам, которых хватит разве что на дешёвую игрушку? Из трущоб на них всё равно не выбраться.
Она снова всхлипнула.
*Тук.*
Кто-то легонько щёлкнул её по макушке. В этом прикосновении было сразу всё: осторожность, бесцеремонность и странное тепло.
Девочка потёрла ушибленное место и резко обернулась.
— Ты кто такой?!
— Кто-кто. Самый красивый нищий на свете.
Перед ней стоял рыжий мальчишка. Лицо скрывала тень, но по голосу было ясно: он улыбается.
— Мелкая, ты чего здесь сидишь?
— Не твоё дело.
— Какая грозная. Сразу видно, главный герой.
— Что?!
— Ничего. Говорю, выглядишь сегодня отлично.
Любой другой давно бы отстал. Этот только усмехнулся.
Девочка терпеть его не могла. Он был грязным, назойливым и вечно лез со своей дружбой. Она убеждала себя, что совсем не похожа ни на него, ни на других брошенных детей.
Она отталкивала его раз за разом, а он будто не понимал.
— О, место свободно.
Мальчишка сел рядом прямо на сырую землю. Девочка сделала вид, что не замечает его. Она не знала, как ещё защищаться от незнакомого мира, кроме как быть холодной.
Некоторое время он молчал, потом тихо запел:
— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...
Голос был не слишком приятный, зато простая, печальная песня почему-то цепляла. Девочка обняла колени и прислушалась.
— Придёт серенький волчок... укусит за... а-а-а... *Кхе!* Чёрт, голос ломается.
Девочка его ненавидела. Особенно злило, что он всё время оказывался рядом.
И всё-таки он ей нравился.
Когда песня закончилась, она повернула голову.
— Хорошо пою, да?
— Ужасно.
— В следующий раз спою лучше.
Он снова щёлкнул её по лбу и достал из кармана шоколадку. Обёртка была затёртой, ладонь — грязной, но девочку это почему-то не оттолкнуло.
— Мелкая.
Он протянул шоколадку.
— Ешь. Тебе нужнее.
* * *
Михаил проснулся среди ночи, тяжело дыша. Со лба стекал пот.
Ему опять приснился тот же кошмар. Сон вытащил из прошлого рыжего мальчишку — и, как всегда, не дал разглядеть его лицо. Он давно не снился Михаилу, и тот уже надеялся, что прошлое наконец отступило. Но оно лишь выжидало.
Прошло больше десяти лет, а вина никуда не делась.
— Хватит... Перестань мне сниться.
«Сколько можно меня мучить? Я знаю, что поступил как последний ублюдок. Но я тоже должен как-то жить...»
Михаил подтянул колени к груди и уткнулся в них лицом. Стоило ослабить хватку, и слёзы хлынули бы сами. Плечи дрожали, дыхание то срывалось, то замирало.
Тот мальчик из трущоб, который всегда звал его мелкой, до сих пор жил в памяти — добрый, шумный, с шоколадкой в грязной руке.
И рядом с этим воспоминанием всегда стояла вина.
Обещание больше никого не убивать, болезненная приверженность справедливости — всё это было не добродетелью, а попыткой расплатиться за прошлое.
Он и сам понимал, как жалко выглядит его упрямство. Понимал и то, что Рикардо говорил разумные вещи, пусть и выражался как скотина.
— Вы что, совсем идиот?
Слова были грубыми и безжалостными, зато били прямо в больное место.
Но у Михаила больше ничего не осталось.
— Беги!
— ...
— Не стой столбом, беги отсюда!..
Он убежал и не остался с мальчиком до конца. Теперь мог держаться только за эту жалкую, нелепую принципиальность.
— Чёрт...
Михаил медленно снял мокрую рубашку. Ткань скользнула по тонким плечам и упала на пол, открыв белое, хрупкое тело, слишком нежное для мужчины.
Он посмотрел на себя в зеркало и опустил глаза.
«Может, выйти прогуляться? Хоть немного проветрить голову».
Михаил взял со стола бинт и привычно туго стянул грудь. Глядя на своё отражение, он криво усмехнулся.
— Дышать нечем...
* * *
В поместье, как обычно, царили мир и покой.
*Хи-хи-хи!*
Оливия упражнялась во дворе, бросая Бульончику резиновый мяч.
— Принеси!
*Ур-р!*
— Молодец!
Медведь послушно возвращал мяч, и госпожа сияла от гордости. Потом она заявила, что Рикардо так не умеет.
Я не собирался вестись на дешёвую провокацию. Совершенно точно не собирался.
— Бросьте как можно дальше.
— Угу.
— Я наглядно докажу разницу между человеком и этой косматой скотиной.
— Угу!
Речь шла о достоинстве всего человечества. Тут без соревнования никак.
Я отложил меч и приготовился рвануть за мячом раньше Бульончика.
— И-и-и... раз!
Госпожа взмахнула рукой.
*Тук.*
Мяч без всякой силы упал в двух шагах от неё.
Мы молча посмотрели сначала на мяч, потом друг на друга.
— Ну...
Оливия виновато улыбнулась.
*Хе.*
«Пожалуй, излишний пыл действительно до добра не доводит».
Я наклонился за мячом, но Бульончик уже подхватил его и, довольно виляя задом, понёс хозяйке.
*Ур-р-р!*
— Вот же мохнатый ублюдок.
Оливия прыснула.
— Ты проиграл Бульончику.
— Бросайте ещё раз.
Она кидала, пока рука не начала дрожать.
— Всё, не могу!..
— Никаких поблажек.
— Изверг!
* * *
Ханс едва не плакал от счастья.
— Магия... Настоящая магия!
Полученный им гримуар не казался мне чем-то особенным. Правда, моё представление о том, что считать «ничем особенным», было слегка искажено.
Книга должна была попасть к еретикам, но оказалась у Ханса. Архиепископ Алчности годами разыскивал этот гримуар, так что «Чёрный барьер» в некотором смысле вернулся к законному владельцу.
В романе эта магия изрядно потрепала главных героев и считалась вершиной искусства защитных чар. Ханс прижимал книгу к груди и клялся мне в верности, с трудом сдерживая слёзы.
А Оливия тем временем смотрела прямо туда, где он стоял под заклинанием невидимости.
*Хм-м...*